НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  Невменяемость »
В. Б. Первомайский

Глава 8

НЕВМЕНЯЕМОСТЬ И ЕЁ КРИТЕРИИ

* Публикуется по изданию:
Первомайский В. Б. Невменяемость. — Киев, 2000. — 320 с.

«Сознание невозможно увидеть, и только такое его динамическое проявление, как поведение, доступно наблюдению»

Дельгадо Х. Мозг и сознание. — М., 1971. — С. 37.

1. Объём и содержание понятия «невменяемость»

Судебно-психиатрическая практика решения вопросов вменяемости–невменяемости свидетельствует о назревшей объективной необходимости тщательной научной проработки принципов взаимодействия права и судебной психиатрии, чёткого определения и однозначного понимания сторонами таких основополагающих понятий, как «вменяемость–невменяемость» и «объём компетенции психиатра-эксперта» не только по форме, но и по сути. Как показано во II главе, предпосылками успешности решения этой задачи является строгое следование методологическому принципу всесторонности рассмотрения и учёта взаимоперехода противоположностей друг в друга, предполагающему изучение парных категорий в единстве, что применимо к любым частнонаучным понятиям, и непременное соблюдение при этом требований традиционной логики с её основными законами (тождества, противоречия, исключённого третьего и достаточного основания), как обязательного условия последовательного и непротиворечивого мышления (Г. И. Царегородцев, В. Г. Ерохин, 1986; Н. И. Кондаков, 1971).

Попытка разобраться в существе вопроса с этих позиций делает очевидной принадлежность понятия «невменяемость» к семантическому аппарату юриспруденции. Использование в законе и тесная смысловая взаимосвязь с такими уголовно-правовыми понятиями, как «преступление», «вина», «ответственность» и т. д. исключает сомнения в юридической природе понятия «невменяемость». Оно порождено потребностями правосудия и теряет смысл вне решения задач, стоящих перед следствием и судом. Смысловая сторона понятия отражена в ч. 1 ст. 12 УК Украины следующим образом: «Не подлежит уголовной ответственности лицо, которое во время совершения общественно опасного деяния находилось в состоянии невменяемости, то есть не могло отдавать себе отчёта в своих действиях или руководить ими вследствие хронической душевной болезни, временного расстройства душевной деятельности, слабоумия или иного болезненного состояния». Традиционно уголовно-правовая теория и судебная психиатрия указывают на необходимость сочетания медицинского и психологического (юридического) критериев при решении вопроса о невменяемости. Под медицинским критерием однозначно понимается наличие одного из видов психических расстройств, перечисленных в законе. Под психологическим (юридическим) — неспособность (невозможность) субъекта отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими во время совершения общественно опасного деяния. В разных источниках понятия «неспособность» и «невозможность» используются как синонимы. Хотя, поскольку в данном случае речь идёт о психологическом качестве, более адекватным является понятие «неспособность». Понятие «невозможность» больше ассоциируется с внешними обстоятельствами: способность может быть сохранена, но не реализована вследствие отсутствия возможности, т. е. необходимых внешних условий. На схеме 1 представлена традиционная модель вменяемости–невменяемости согласно законодательной нормы.

Схема 1

Традиционная модель вменяемости–невменяемости

Традиционная модель вменяемости–невменяемости


компетенция психиатра-эксперта
компетенция юриста

На уровне обыденной логики такая трактовка критериев невменяемости как будто удовлетворяет запросы практики. Психологический (юридический) и медицинский критерии, несмотря на утверждение об их неразрывном единстве, предстают достаточно самостоятельными. Это следует из утверждения о необходимости их сочетания (т. е. одновременного наличия) для решения вопроса о невменяемости. Противоречие, состоящее в том, что неспособность отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими одновременно именуется и психологическим, и юридическим критерием, то есть обозначается понятиями, отражающими разные уровни бытия, на первый взгляд как будто разрешается двумя способами.

Во-первых — утверждением о его необходимости для взаимного понимания юристов и психиатров-экспертов (отсюда двойное наименование).

Во-вторых — отождествлением невменяемости с неспособностью отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими в силу болезни, в связи с чем, по принципу аналогии, юридическая квалификация первого понятия переносится на второе. При этом каждая из взаимодействующих сторон (юридическая и медицинская) получает свой критерий. Учитывая двойное наименование психологического (юридического) критерия, понятна попытка провести через него границу, разделяющую компетенции психиатра-эксперта и юриста, выделив в нём медицинский и правовой аспекты. Справедливо подвергнутый критике, такой подход, как, впрочем, и иные, освещённые на сегодняшний день в литературе, не решает главного вопроса: кто всё же должен определять этот критерий и как он соотносится с невменяемостью (Ю. М. Антонян, С. В. Бородин, 1987).

Слабость толкования формулы невменяемости, основанного на принятом содержании психологического (юридического) и медицинского критериев, и заключается в том, что оно не даёт однозначного ответа на вопрос о границе, разделяющей компетенции юриста и психиатра при разрешении сомнений во вменяемости лица. Существующая парадигма, согласно которой психиатр-эксперт определяет все компоненты смысловой стороны понятия «невменяемость», т. е. устанавливает её de facto, не оставляет для следствия и суда предмета для самостоятельного решения о вменяемости–невменяемости субъекта. Назначив CПЭ, следствие и суд обрекают себя на единственное решение: согласиться в конечном итоге с заключением одной из экспертиз, независимо от их количества по данному делу.

Причём, даже выполняя требования ст. 67 УПК о необходимости оценки доказательств (к которым относится и заключение эксперта) юридической стороной по своему внутреннему убеждению, основанному на всестороннем, полном и объективном рассмотрении всех обстоятельств дела в их совокупности, следствие и суд не могут в полной мере оценить заключение эксперта по сути, поскольку для этого нужно владеть клиническим методом исследования и обладать специальными знаниями, отсутствие которых и побуждает обращаться к экспертам. В результате на практике разрешение сомнений во вменяемости лица производится не теми, у кого они возникли, с использованием специальных знаний эксперта, а возлагается на последнего, т. е. обладателя этих знаний. А суд своим определением лишь придаёт законность заключению эксперта, т. е. решает вопрос о вменяемости–невменяемости de jure.

Следуя теории аргументации, представляется необходимым изначально определиться в том, что означают используемые понятия (А. Д. Гетманова, 1986; С. И. Поварнин, 1990). Известно, что собственно понятием именуется мысль, «представляющая собой обобщение (и мысленное выделение) предметов некоторого класса по их специфическим (в совокупности отличительным) признакам… Понятие имеет тем большую научную значимость, чем более существенны признаки (составляющие содержание), по которым обобщаются предметы» (Философский словарь, 1987, с. 371). В логике понятие — это «целостная совокупность суждений, т. е. мыслей, в которых что-либо утверждается об отличительных признаках исследуемого объекта, ядром которой являются суждения о наиболее общих и в то же время существенных признаках этого объекта» (Н. И. Кондаков, 1971, с. 393).

Каждое понятие имеет объём и содержание. Объём включает множество предметов, имеющих признаки, зафиксированные в понятии. Содержание же включает эти отличительные, существенные свойства, признаки, отношения. Объём и содержание понятия находятся в обратных отношениях. Чем больше объём понятия (количество предметов, охватываемых им), тем меньше содержание (количество общих для этих предметов признаков). Эти положения имеют принципиальное значение для анализа и правильного понимания всех рассматриваемых далее вопросов.

Теперь возвратимся к законодательной формуле невменяемости. В полном соответствии с этимологией этого понятия, его объём включает два предмета: деяние и лицо. Их общим отличительным признаком, составляющим содержание понятия «невменяемость», является наличие между ними определённого отношения или причинной связи. Последняя (если деяние обладает признаками действия) двойственна по своей природе и характеризуется, с одной стороны, физическим компонентом, включающим совокупность определённых телодвижений, результатом чего явилось уголовно наказуемое деяние. И, с другой стороны, психическим компонентом, отражающим характер опосредования сознанием указанных причинно-следственных отношений (в случае действия), т. е. состоянием отражательной функции мозга субъекта во время совершения деяния. В случае бездействия двойственный характер указанного отношения между лицом и деянием исчезает, так как отсутствует физическая причинная связь, а имеется связь только психическая.

Приведённые аргументы в равной мере относятся и к смысловой стороне понятия «вменяемость». И хотя его формула в законе отсутствует, очевидно, что для определения вменяемости также необходимо деяние, лицо и соответствующее отношение между ними, включающее либо оба указанных выше компонента в случае действия, либо, в случае бездействия, только психический. Причём связь между указанными признаками достаточно определённа. Без установления факта деяния не может возникнуть процедура следствия; без деяния и лица нельзя говорить об отношении между ними и, следовательно, не появляется оснований для постановки вопроса о невменяемости; без определения психического состояния лица (его сознания) во время совершения деяния невозможно его решение. В таком порядке каждый признак на каждом этапе является обязательным условием появления всех последующих. Соответственно все они составляют систему, ключевым, системообразующим фактором в которой является деяние, поскольку без него не может быть ни других компонентов системы, ни отношений между ними.

В данном контексте и деяние и лицо являются безусловно юридическими категориями, что закреплено в законе соответствующими понятиями: общественно опасное деяние (преступление) и обвиняемый (подозреваемый). Их установление, как и доказательство наличия между ними причинной связи, входит в компетенцию юристов и является непременным условием последующего возникновения сомнений во вменяемости лица. Отсюда следует, что любое указание в заключении эксперта на такую связь между лицом и деянием может восприниматься как выход за пределы компетенции. Но ведь, как показано выше, эта связь носит двойственный характер и включает два компонента: физический и психический. В силу этого возникает вопрос: а не выходит ли психиатр-эксперт за пределы своей компетенции, когда исследует характер психической связи между лицом и деянием? Очевидно выходит, ибо о психической связи и её характере можно говорить лишь тогда, когда установлена связь физическая, т. е. доказано, что данное лицо совершило это деяние. Возникает порочный круг, на который фактически указывали многие юристы: эксперт не может исследовать характер психической связи между лицом и деянием на основании предположений следствия, пока в суде не будет доказана физическая причинная связь между данным лицом и инкриминируемым ему деянием. Если эксперт делает это на этапе предварительного следствия, то его заключение может быть только предположительным. Но предположительное заключение не имеет доказательной силы, поскольку не устраняет сомнений во вменяемости лица, которые могут возникнуть на любом этапе следствия и судебного разбирательства.

Чтобы разрешить указанные противоречия, необходимо исследование категорий, которые составляют объём и содержание понятия «невменяемость» и именуются в настоящее время медицинским (биологическим) и психологическим (юридическим) критериями. Поскольку имеется достаточно аргументов считать невменяемость понятием юридическим, с точки зрения системного подхода целесообразно начать с анализа юридического критерия невменяемости. Учитывая тесную взаимосвязь понятий «вменяемость–невменяемость», методологически необходимым является анализ каждого критерия применительно к вменяемости и невменяемости. Это даёт возможность не только более тщательно исследовать объём и содержание понятий, но и проследить динамику превращения тех или иных признаков из условия постановки вопроса о вменяемости–невменяемости в соответствующий критерий.

2. Юридический критерий при вменяемости и невменяемости

До настоящего времени в теории судебной психиатрии, а вслед за ней и в уголовно-правовой теории юридическим критерием невменяемости именуется неспособность лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Установить происхождение и обоснование такого наименования по литературе не удаётся. Известно, что В. Х. Кандинский (1890) именовал этот признак общим критерием невменяемости, а В. П. Сербский (1905) — психологическим. В учебнике «Судебная психиатрия» 1954 г. по отношению к этому признаку уже однозначно, хотя и без какого либо обоснования, используется понятие «юридический критерий невменяемости» и ему придаётся ведущее значение. Как показано выше, это отвечало существующей в судебной психиатрии парадигме невменяемости и удовлетворяло основные потребности сложившейся экспертной практики, хотя и подвергалось критике как психиатрами, так и юристами.

В. С. Трахтеров (1947) считал, что о юридических критериях можно говорить как о медицинских, поскольку их терминология отражает психическое состояние лица, установление чего относится к предмету судебной психиатрии. И. Ф. Случевский (1956) полагал необходимым подвергнуть обсуждению вопрос о правильности термина «юридический критерий невменяемости», поскольку он определяет «сущность психической болезни». По мнению А. А. Пионтковского (1970), именование психологического критерия юридическим неточно, поскольку для его установления необходимо иметь заключение судебно-психиатрической экспертизы. При наличии серьёзных аргументированных сомнений в обоснованности двойного наименования психологического критерия естественно возникал вопрос о том, что же в таком случае юридический критерий невменяемости.

Включение в объём понятия «невменяемость» лица, психическое состояние которого исследуется экспертом, и деяния меняет представления о критериях невменяемости и является принципиальным для всего последующего понимания взаимосвязи условий и критериев невменяемости как между собой, так и с признаками, определяющими сущность смежных понятий, таких как «недееспособность», «общественная опасность лица» и др. Это положение, с одной стороны, полностью отвечает существующим в формальной логике представлениям об объёме и содержании понятий, с другой — адекватно вписывается в рамки системного подхода, показывая последовательность возникновения и взаимосвязи понятий, характеризующих невменяемость.

Из психиатров впервые это положение косвенным образом подтверждено Д. Р. Лунцем (1966), настаивавшим на том, что понятие «невменяемость» применимо исключительно в связи с конкретным уголовно наказуемым деянием, которое инкриминируется данному лицу. Отсюда однозначно следует, что отсутствие такового деяния исключает появление понятия «невменяемость» и, значит, деяние входит в его объём. Годом позже на это обстоятельство указал юрист А. А. Хомовский (1967), положив начало толкованию невменяемости как особого правового состояния. Однако эти идеи оставались неразвитыми вплоть до конца 80-х годов, когда они получили своё обоснование в работах Б. А. Протченко (1987) и Ю. С. Богомягкова (1989). Они предложили именовать деяние юридическим критерием невменяемости и дали этому обоснование, которое приведено выше в обзоре литературы и детально исследовано (В. Б. Первомайский, 1991).

Ю. С. Богомягков достаточно убедительно показал, что именно уголовно наказуемое деяние является юридическим критерием невменяемости. Он выделил два его признака. Первый — совершение деяния данным лицом. Второй — совпадение по времени совершения деяния с психическим состоянием лица, исключающим возможность сознательного поведения. К этому можно лишь добавить, что именно эти два признака и превращают деяние в собственно критерий невменяемости. Фактически они составляют содержание понятия «невменяемость» и без них деяние, являющееся одним из предметов, входящих в объём понятия «невменяемость», остаётся не более чем условием возможности признания лица невменяемым. Вместе с тем указанные авторы не дифференцировали достаточно чётко объём и содержание понятия «деяние», как юридического критерия, что создаёт определённые трудности в интерпретации его взаимоотношений с другими критериями.

Для правильного понимания объёма и содержания понятия «деяние», как юридического критерия, следует учитывать их различия в зависимости от того, идёт ли речь о вменяемости или невменяемости. На это обстоятельство, как правило, не обращается внимания, и деяние душевнобольного наделяется теми же признаками, что и деяние здорового лица. Только в первом случае они именуются общественно опасными действиями, а во втором — преступлением, включая в обоих случаях и действие, и бездействие в соответствии со ст. 7 УК Украины и соответствующими статьями УК других стран СНГ (Ю. С. Богомягков, 1989). Между тем есть основания предполагать, что в объём юридического критерия невменяемости могут быть включены только деяния, имеющие характер действия, в отличие от деяний вменяемого лица, которые именуются преступлением и включают в себя как действие, так и бездействие. Это связано с тем, что порождаемые действием негативные последствия, предусмотренные уголовным законом, находятся в обязательной причинной физической связи с данным лицом вне зависимости от того, обладало ли оно в момент их совершения способностью отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Бездействие же, как уголовно наказуемое деяние, не находится в физической причинной связи с возникающими негативными последствиями, а предусматривает лишь психическую причинную связь. При бездействии нет соответствующих телодвижений, причиняющих указанные негативные последствия, либо направленных на их предотвращение.

Вменяемое лицо в этом случае отдаёт себе отчёт как в происходящем, так и в своём бездействии, способно руководить своими действиями, но не делает этого умышленно или по неосторожности, не препятствуя тем самым наступлению общественно опасного эффекта. Невменяемое лицо в такой ситуации не связано с последним ни физически — поскольку речь идёт о бездействии, ни психически — поскольку оно неспособно отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими в силу болезненного расстройства психической деятельности. Следовательно, невменяемое лицо бездействует не по умыслу или неосторожности, а вследствие нарушения осознания себя и ситуации. Поэтому не появляется содержательная сторона понятия «бездействие» и нет оснований для привлечения такого лица к уголовной ответственности, признания его невменяемым и применения к нему принудительных мер медицинского характера.

Таким образом, если приведённые аргументы верны, понятие юридического критерия вменяемости включает в свой объём все общественно опасные деяния (действие или бездействие), предусмотренные УК Украины, согласно определению преступления, данному в ст. 7 УК Украины. Юридический критерий невменяемости охватывает только общественно опасные деяния, имеющие характер действия. Норма ст. 7 УК Украины содержит указание и на содержание юридического критерия вменяемости–невменяемости. Это общественная опасность деяния. Так, ч. 2 ст. 7 УК предусматривает, что «не является преступлением действие или бездействие, хотя формально и содержащее признаки какого-либо деяния, предусмотренного уголовным законом, но в силу малозначительности не представляющее общественной опасности». К сожалению, законодатель не даёт в законе определения этого понятия, хотя именно оно характеризует деяние как таковое, которое может быть вменено в вину лицу совершившему его. Нет в законе и определения общественной опасности деяния невменяемого лица.

Неясность юридического смысла понятия «общественная опасность» порождает дискуссии и создаёт серьёзные проблемы как в юридической науке, в плане разработки единой научной классификации преступлений, так и в экспертной и судебной практике в плане квалификации общественной опасности невменяемого лица и выбора для него вида принудительной меры медицинского характера (Ю. Д. Блувштейн, 1974; В. В. Лунеев, 1986; Р. С. Белкин, 1988; С. В. Бородин, 1991; В. Б. Первомайский, 1992). Так в комментарии к докладу «Оценка последних изменений в советской психиатрии» (1989), подготовленному делегацией США по итогам визита в СССР в 1989 г. указывается, что какое-либо деяние (действие или бездействие) может быть криминализировано лишь в том случае, если оно общественно опасно, т. е. причиняет или содержит угрозу причинения существенного вреда общественным отношениям.

Авторы научно-практического комментария к ст. 7 УК Украины указывают, что преступление характеризуется четырьмя признаками: общественной опасностью, уголовной противоправностью, виновностью и наказуемостью (Н. Ф. Антонов с соавт., 1978). Общественная опасность определяется ими как объективное свойство преступления, заключающееся в том, что им причиняется либо создаётся угроза причинения существенного вреда объектам уголовно-правовой охраны. На характер общественной опасности влияет группа общественных отношений, на которые посягает преступление. Степень общественной опасности зависит от размера причинённого преступлением вреда, способа посягательства, места, времени, обстановки совершения, а также от субъективных свойств содеянного (форма вины, мотив, цель).

Фактически из такого понимания следует, что общественная опасность преступления, как понятие общее, включающее в себя и характер, и степень опасности, включает в себя содержательную сторону понятий «уголовная противоправность» и «виновность». И хотя признаков правонарушений описывается значительно больше (В. Н. Кудрявцев, 1982), все они так или иначе, в рамках понятия общественной опасности деяния вменяемого лица, объединяются в основном двумя признаками: объективным ущербом, причиняемым деянием объектам посягательства, и характером психического отношения лица к деянию (виной). В опасном деянии невменяемого лица отсутствует субъективная сторона (вина), т. к. лицо неспособно отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Это означает, что если градация санкций по отношению к вменяемому лицу учитывает, наряду с объективной стороной деяния, и форму вины, выраженную в определённых психологических понятиях (умысел прямой или косвенный, неосторожность по самонадеянности или по небрежности), то при оценке общественной опасности деяния душевнобольного этот признак отпадает.

Далее следует иметь ввиду, что оценка опасности деяния вменяемого лица (в своей объективной стороне) учитывает не только непосредственную, биологическую (жизнь и здоровье граждан) и материальную (собственность) характеристику объектов посягательства, но и социальную (права, достоинство личности, собственность граждан или государственная, преступления против правосудия, порядка управления, хозяйственные и т. д.). Опасность деяния невменяемого лица исключает социальную характеристику объекта посягательства, поскольку такое лицо неспособно отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими и, следовательно, неспособно различать социальные характеристики объектов, подвергнувшихся его посягательству, равно как и осознавать социальный смысл и значение своих действий. По мнению П. А. Фефелова (1990), действия невменяемых лиц опасны, но не общественно опасны, т. к. не обладают свойством антиобщественного прецедента. Можно спорить с такой формулировкой, однако ясно одно — опасность деяний, идентичных во всех своих характеристиках, за исключением способности лиц, их совершивших, отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими, не может оцениваться одинаково.

Изложенное даёт основание считать общественно опасное деяние юридическим критерием невменяемости. Его объём составляют деяния, предусмотренные УК Украины (т. е. предполагающие уголовное наказание), имеющие характер действия. Содержание юридического критерия невменяемости составляет опасность действия, выраженная в реальном ущербе, причинённом биологическим и материальным объектам посягательства, предусмотренным действующим уголовным законом. Юридический критерий невменяемости выполняет следующие функции:

Обоснованность отнесения общественно опасного деяния (действия) к юридическому критерию невменяемости подтверждается ещё двумя аргументами.

Первый — все признаки юридического критерия невменяемости или, другими словами, предметы и обстоятельства, составляющих его объём или содержание, устанавливаются исключительно юристом.

Второй — отсутствие любого из этих признаков исключает появление понятия «невменяемость». Т. е. если не установлено деяние, предусмотренное уголовным законом или не доказано его совершение данным лицом или не установлена его общественная опасность, лицо, неспособное во время его совершения отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими в связи с психическим заболеванием, не может быть признано судом невменяемым. Оно может быть признано душевнобольным и передано органам здравоохранения для лечения на общих основаниях. Дело в этом случае должно быть прекращено, но не в связи с душевной болезнью (П. С. Элькинд, 1959; Ю. С. Богомягков, 1989). Вероятно, что такое же решение должно приниматься и в том случае, если указанное лицо привлекается к ответственности за уголовно наказуемое деяние, представляющее собой бездействие.

Разумеется, что представленное выше понимание юридического критерия при вменяемости и невменяемости не претендует на окончательность решений. Это скорее экскурс судебного психиатра в область юриспруденции, вызванный дефицитом научных исследований вопроса. Последнее слово остаётся за юристами.

3. Психологический критерий при вменяемости и невменяемости

Под психологическим критерием невменяемости в теории судебной психиатрии и уголовного права в настоящее время понимается отсутствие у субъекта противоправного общественно опасного деяния способности отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими. Анализ формирования взглядов на психологический критерий и его содержание выявляет целый ряд существенных противоречий в позициях разных исследователей по этому вопросу. Главным из них является то, что практически все авторы исходили из наличия такого содержания, в то время как закон указывает на отсутствие содержательных характеристик того, что называется психологическим критерием невменяемости, а значит и отсутствие самого критерия. Из психиатров это отметил И. Ф. Случевский (1956), указав, что то, что понимается под психологическим критерием, есть определение самой сущности психической болезни. Из юристов такой же позиции придерживается И. И. Карпец (1984), который считает, что в определении «психологический критерий» простая ошибка, поскольку нельзя говорить о психологии, если речь идёт о действиях человека, неспособного отдавать себе в них отчёт и руководить ими. Наконец логика определения понятий исключает использование отсутствующего признака в качестве критерия чего-либо. Аргументы по этому поводу, приведённые в обзоре литературы, свидетельствуют об отсутствии оснований говорить о психологическом критерии невменяемости. Психологический критерий в положительном смысле (наличие способности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими) свидетельствует о вменяемости лица.

Внимательное прочтение ст. 12 УК Украины даёт основание говорить, что формула «…не могло отдавать себе отчёта в своих действиях или руководить ими» в законе фигурирует как предпосылка, одно из условий определения невменяемости. Это понятие находится в органической связи с другими условиями, необходимыми для решения вопроса о вменяемости–невменяемости субъекта. Это такие условия, как деяние, наличие или отсутствие психического заболевания и время совершения деяния. Как психологический критерий указанная способность может пониматься только при её наличии и в связи со всеми прочими условиями и относится ко вменяемости. К этому вопросу мы ещё вернёмся при анализе медицинского критерия.

Если обратиться к формулировке психологического критерия вменяемости, то фактически в неё включены категории, составляющие его объём и содержание. В ней имеется два основных элемента: лицо и деяние, составляющие объём понятия и указание на определённое отношение между ними, составляющее содержание понятия. Это отношение включает в себя способность ощущать себя, воспринимать своими (принадлежащими себе) совершаемые действия, отдавать себе в них отчёт и способность руководить ими. Никакого иного содержания в психологическом критерии нет. В общих чертах (в плане необходимости интеллектуального и волевого признаков) с такой формулировкой согласны практически все авторы, исследовавшие проблему невменяемости. Поэтому в действительности под поиском содержательных характеристик психологического критерия, по данным литературы, происходит поиск для него обобщающего понятия, которое отразило бы в себе все его компоненты.

3.1. Содержательная характеристика психологического критерия при вменяемости и невменяемости

По данным литературы, применительно к психологическому критерию дискутируются два основных вопроса: о содержательной стороне критерия и об обоснованности сохранения союза «или», соединяющего интеллектуальную и волевую части критерия. В связи с этим наиболее часто упоминаются такие понятия как «психика», «сознание», «осознавание», «самосознание», «понимание». Их так или иначе используют и юристы, и психиатры начиная с конца прошлого века и вплоть до нашего времени. В литературе имеется множество определений психики и сознания, подразделяемых на философские, медицинские, юридические, психологические, религиозные. Сознание подразделяют и исследуют как родовое, коллективное, общественное, индивидуальное, космическое и др. (Аристотель, 1976; С. С. Корсаков, 1901; Р. М. Бекке, 1915; И. П. Павлов, 1954; К. Маркс, Ф. Энгельс, 1955; Г. Гегель, 1956; С. Л. Рубинштейн, 1946, 1957; В. И. Вернадский, 1977; Д. С. Шимановский, 1977; Д. И. Дубровский, 1971, 1983; В. В. Налимов, 1989; А. М. Иваницкий, 1990; А. Н. Лой, 1990; М. Н. Русалова, 1990; П. В.Симонов, 1990; Е. Н. Соколов, 1990 и др.).

Естественно, что наиболее активно проблема сознания и психики исследуется в философии, как отечественной, так и западной (В. А. Подорога, А. Б. Зыкова, И. С. Вдовина и др., 1989). Хотя, по мнению Б. В. Маркова (1990), в литературе намечается уменьшение фундаментальных исследований по проблеме сознания, отчасти в связи с исчерпанием эвристических возможностей теории отражения. М. К. Мамардашвили (1990) отмечает, что сознание как тень ускользает от исследователя по мере приближения к нему. Поэтому для его понимания необходим выход за пределы этого понятия, «сознание должно объясняться в терминах чего-то другого» (с. 3). Обратимся к некоторым из определений.

А. Н. Леонтьев (1972) определял психику как «свойство живых, высокоорганизованных материальных тел, которое заключается в их способности отражать своими состояниями окружающую их, независимо от них существующую действительность» (с. 18). Но в этом смысле психика свойственна и животным. Психика человека, в конкретно научном смысле, есть «продукт взаимодействия субъекта с объектом, характеризующийся тем, что человек сознательно ориентируется в объективной действительности и преобразует природу и самого себя в ходе практической деятельности» (Н. И. Кондаков, 1971, с. 433). С. П. Граве (1981) определяет психику как аппарат формирования и управления поведением, направленным на удовлетворение потребностей, под которыми понимают как биологические нужды организма, так и социальные запросы личности.

В философском смысле психика рассматривается как особое свойство высокоорганизованной материи (головного мозга), заключающееся в отражении объективной действительности в форме идеальных образов (Философский словарь, 1987, с. 393). Психика человека отождествляется с сознанием, как психической деятельностью, «которая обеспечивает: обобщение и целенаправленное отражение внешнего мира…, целеполагающую деятельность, …контроль и управление поведением личности, её способность отдавать себе отчёт в том, что происходит в окружающем, так и в своём собственном духовном мире» (А. Спиркин, 1970, с. 43). Сознание и есть наиболее существенный признак функционирующего головного мозга человека. Сознание обеспечивает адекватное отношение человека со средой, через сознание проявляется его социальная сущность.

Дж. Б. Фурст (1957) определяет сознание как разумное понимание, возникающее из познания и означающее рациональное познание. Он описывает 4 стадии разумного понимания: невербализованное чувственное сознание; рассудочное понимание, отражающее поверхностную видимость вещей; понятия, проникающие за внешнюю видимость реального, глубже отражающие внутреннюю природу вещей; разумное понимание людьми самих себя как людей.

Н. И. Кондаков (1971) определяет сознание как понимание человеком собственного бытия, своего существования, своего отношения к внешнему миру и отношений предметов между собой; как совокупную психическую деятельность, включающую интеллект, чувства, волю; способность мыслить и рассуждать; свойство высшей нервной деятельности человека определять своё отношение к окружающей действительности и преобразовывать её в своих интересах (с. 489).

При обсуждении проблемы вменяемости–невменяемости термин «понимание» используется, как правило, при попытке раскрыть содержательные характеристики понятия «действия». При этом ставится вопрос: в каких действиях должно отдавать себе отчёт вменяемое лицо? Ответ же формулируется примерно следующим образом: лицо должно отдавать себе отчёт в своих действиях, т. е. понимать не только фактическую сторону содеянного, но и понимать (сознавать) общественную опасность содеянного (В. С. Трахтеров, 1947; Д. Р. Лунц, 1966; И. К. Шахриманьян, 1961; Р. И. Михеев, 1983; Ю. М. Антонян, С. В. Бородин, 1987). Некоторыми авторами добавляется ещё и понимание противоправности содеянного. Нетрудно увидеть, что в таких формулировках понятия «отдавать отчёт», «сознавать» и «понимать» используются как синонимы.

Смысл и значение термина «понимание» исследовались многими авторами в философии, психологии, в судебной психиатрии (А. Н. Леонтьев, 1972; М. М. Коченов, 1980; С. С. Гусев, Г. Л. Тульчинский, 1985; В. А. Лекторский, 1986; Г. И. Рузавин, 1986; И. А. Кудрявцев, 1988). Термин «понимание» детально исследуется Ю. Л. Метелицей (1990) применительно к содержательной характеристике интеллектуального компонента психологического критерия беспомощного состояния. Им выделяется 4 уровня понимания потерпевшими характера и значения совершаемых с ними действий: понимание внешней стороны юридически значимых событий; понимание фактической стороны (или внутреннего содержания) этих событий; понимание их социального значения; понимание социального значения этих событий на уровне личностного смысла.

Сопоставление уровней понимания по Ю. Л. Метелице с приведёнными выше стадиями разумного понимания по Дж. Б. Фурсту показывает их несомненное сходство. Различие состоит лишь в том, что Дж. Б. Фурст описывает в качестве первой стадии невербализованное чувственное сознание, т. е. «доразумное», а Ю. Л. Метелица четвёртую стадию по Дж. Б. Фурсту расчленяет на два уровня, одинаковых по смыслу: понимание социального значения действий как такового и на уровне личностного смысла. Поскольку понимание социального значения возможно лишь при осознавании самого себя как субъекта социального, то очевидно, что 4-я стадия по Дж. Б. Фурсту совпадает с 3-м и 4-м уровнями понимания по Ю. Л. Метелице и с существующими в философии представлениями о самосознании. Общим является также и взаимоотношение между стадиями и уровнями понимания. В обеих системах каждый нижележащий уровень или стадия является предпосылкой вышележащего и поглощается, «снимается» им.

Таким образом, понятия «психика» и «понимание» применительно к человеку непосредственно связаны с понятием «сознание». Поэтому в философии сознание рассматривается «как осознанное бытие, как отношение «Я» к «не Я» (А. Спиркин, 1970, с. 43–48). К конституирующим признакам сознания относят «отражение, отношение, целеполагание и управление». Эти признаки и составляют объём понятия «сознание» с тем лишь отличием, что понятия «целеполагание» и «управление» сливаются вместе в деятельность или способность руководить своими действиями. Ключом к пониманию содержательной стороны психологического критерия вменяемости является систематизация представлений о соотношении понятий «сознание» и «самосознание». На этот счёт существуют различные точки зрения, от разъединения этих понятий и определения их как рядоположных до полного отождествления (А. Г. Спиркин, 1972; И. И. Чеснокова, 1974, 1977; Д. С. Шимановский, 1977; Д. И. Дубровский, 1971, 1983; В. В. Столин, 1983).

И. И. Чеснокова (1974) определяет самосознание как «осознание личностью самой себя во всём многообразии индивидуальных её особенностей, осознание своей сущности и места в системе многочисленных общественных связей. Самосознание — это и отношение личности к осознанным сторонам её внутреннего мира. В процессах самосознания формируется и выделяется Я личности как некое образование определённой целостности, единства внутреннего и внешнего её бытия. В самосознании личность способна воспринимать себя в качестве объекта, видеть себя как бы посторонним взором» (с. 209). Самосознание выступает не как некий самостоятельный вид сознания, а как то же сознание, только с изменённой направленностью.

О том, что сознание — это общее понятие, агглютинирующее все психические функции, свидетельствует высказывание Е. В. Шороховой (1961): «Сознание — это не нечто над ощущением и мышлением стоящее, а через них осуществляемое, более высокое, осмысленное отражение внешнего мира» (с. 249). По мнению С. Л. Рубинштейна (1946), «не сознание рождается из самосознания, из Я, а самосознание возникает в ходе развития сознания личности, по мере того как она реально становится самостоятельным субъектом» (с. 677). Такой же позиции придерживается И. И. Чеснокова (1974), утверждающая, что генетически самосознание является более поздним продуктом, возникающим на определённых этапах развития личности, формируясь внутри сознания как специфическое его проявление. Самосознание реально проявляется через все психические явления, процессы и т. д. Самосознание — отражение психического в психическом же (И. И. Чеснокова, 1974, с. 211).

Проблему сознания и самосознания и их соотношения детально исследует А. Г. Спиркин (1972). В этой работе отражены следующие существенные для судебной психиатрии моменты. Понятие психики А. Г. Спиркин рассматривает как более широкое по сравнению с понятием сознания, поскольку психические явления могут носить как актуальный, так и потенциальный характер (с. 80). Мышление и воля входят в понятие сознание: «движимое волевыми усилиями мышление — высшая форма сознания» (с. 99). Отсюда определение: «Сознание — это высшая, свойственная только человеку и связанная с речью функция мозга, заключающаяся в обобщённом, оценочном и целенаправленном отражении и конструктивно-творческом преобразовании действительности, в предварительном мысленном построении действий и предвидении их результатов, в разумном регулировании и самоконтролировании поведения человека» (с. 83). Понятие сознания шире понятия самосознание: «Я выступает прежде всего как субъект сознания, психических явлений в их интегральной целостности… Я предполагает знание и отношение к объективной реальности и постоянное ощущение в ней самого себя» (с. 133).

Не отрицая возможности каждой науки иметь свой взгляд на сознание, А. Г. Спиркин полагает, что поскольку сущность сознания одна, и общее философско-психологическое определение сознания должно быть одно. Наряду с ним не может быть особого психиатрического или юридического определения сознания (с. 80). Как и другие авторы, А. Г. Спиркин говорит о самосознании как о двойной форме отражения: субъективного воспроизведения реальности и данности субъекту самого этого воспроизведения (с. 155).

Г. А. Голицын и М. В. Сербиненко (1983) указывают на три основные особенности человеческой психики, охватываемые понятием «сознание» и отличающие её от психики животных: социальный характер; использование языка; способность к самосознанию. Исследуя особенности формирования сознания и самосознания с позиции межполушарной асимметрии, авторы приходят к выводу об осуществлении левым полушарием функций самосознания — самовосприятие психических процессов, самоконтроль, самопринуждение и т. п. (с. 233). Анализ клиники поражений правого полушария, сопровождающихся анозогнозией, даёт им основания для подтверждения представлений о самосознании как «восприятии правого полушария левым». В качестве механизма самосознания выделяется два процесса: рецепция левым полушарием правого (объективный) и перекодирование своих переживаний в словесную форму (субъективный). Именно языковая система, содержащаяся в левом полушарии, и заставляет человека чувствовать себя единым, целенаправленным существом. Аналогичные данные получены рядом авторов (M. S. Gazzaniga, J. E. LeDoux, 1978; Н. Н. Брагина, Т. А. Доброхотова, 1981; Э. А. Костандов, 1983; С. Спрингер, Г. Дейч, 1983; Т. Б. Глезерман, 1986; А. М. Иваницкий, 1990; П. В. Симонов, 1990).

Тезис о самосознании как двойной форме отражения приводится многими авторами, однако не носит завершённого характера применительно к задачам судебной психиатрии. Так, ещё К. Маркс утверждал, что человек удваивает себя интеллектуально в сознании и реально в деятельности. П. В. Симонов (1990) указывает, что «коммуникативное происхождение сознания обусловливает способность мысленного диалога с самим собой, т. е. ведёт к проявлению самосознания. Внутреннее «я», судящее о собственных поступках, есть не что иное, как интериоризированный «другой» (с. 1041).

А. М. Иваницкий (1990) рассматривает «я» как динамическую информационную систему, не привязанную к определённой мозговой структуре. Чувство «я» возникает в результате соединения двух информационных потоков, первый из которых связан с наличным сигналом, а второй — с памятью. А. М. Иваницкий указывает, что эта концепция, подтверждённая соответствующими исследованиями, согласуется с нейрокибернетическими построениями Д. Эдельмана о повторном возврате возбуждений как мозговой основе психических функций. Сознание определяется А. М. Иваницким (1990) как «ощущение своего бытия, своей способности воспринимать окружающее, давать ему оценку и определять, исходя из этого, своё поведение. Ощущение своего бытия — это, по существу ощущения «я» как чего-то отдельного и, в известной степени, независимого от окружающего. Помимо отделённости от внешнего мира, «я» интроспективно переживается и как носитель некоторой внутренней свободы оценок и поступков» (с. 1053). А. М. Иваницкий (1993) полагает, что чувство «я» и коммуникация неразрывно связаны между собой и очевидно не могут существовать в изолированной форме.

На непосредственную близость понятия самосознания и Я-концепции (Р. Бернс, 1986) указывает В. Я. Пилиповский (1986). Он определяет самосознание как динамическую систему представлений человека о самом себе, «в которую входит как собственно осознание своих физических, интеллектуальных и других качеств, так и самооценка, а также субъективное восприятие влияющих на данную личность внешних факторов» (с. 8). В этом смысле Я-концепция — понятие менее нейтральное и включает в себя оценочный аспект самосознания, который неразрывно связан с понятием критичности.

Понятие критичности (критики) известно психиатрии и используется в связи с обсуждением проблем психического здоровья и производства СПЭ. Так, В. В. Горинов (1993) полагает, что оценка состояния критических способностей является решающим моментом при производстве СПЭ. Критичность он рассматривает как весьма многомерный термин, зависящий от сохранности интеллекта и отражающий мотивационную сферу, ценностные ориентации, самосознание. Более детально проблема критичности исследуется в общей психиатрии, хотя такие работы единичны. Г. Т. Красильников (1993) на группе больных шизофренией показал, что симптом нарушения критичности тесно связан с процессом осознания болезни и с нарушениями личностного самосознания. Он предложил 7 вариантов расстройства критичности, которые, если их оценивать с судебно-психиатрической точки зрения, могут иметь различное значение для решения вопросов вменяемости–невменяемости. С. Ю. Циркин (1994) определяет нарушение критических способностей в качестве ведущего признака негативных изменений личности при шизофрении и выделяет 6 вариантов нарушений критики.

В России наибольшее внимание этой проблеме, в рамках исследования самосознания, уделяет В. С. Чудновский (1982, 1985, 1992). Он полагает, что процессы самосознания незримо присутствуют в механизмах психических нарушений при психозах, проявляющихся в первую очередь утратой критики. Основываясь на результатах исследования самосознания больных шизофренией и органическими психозами, В. С. Чудновский (1992) приходит к выводу, что именно вследствие потери критики представления становятся бредом и приобретают такую силу, против которой бессильна явная очевидность. В то же время при непсихотических расстройствах критика, претерпевая определённые изменения, тем не менее сохранялась.

Таким образом, философские, психологические и физиологические представления о психике, сознании и самосознании, категории «я» согласуются между собой. Если совместить их с развиваемой в психологии и психиатрии концепцией критики (критичности), то представляется вполне допустимым континуум понятий: психика — сознание — самосознание — Я-концепция — критика. Каждое последующее из них входит в объём предыдущего, является по отношению к нему видовым, раскрывая его содержательную сторону и кристаллизуя, таким образом, то наиболее существенное, что определяет сущность человека, как носителя сознания, субъекта деятельности и объекта применения уголовного закона (схема 2).

Схема 2

Схема соотношения основных понятий, характеризующих психологический критерий вменяемости–невменяемости

Схема соотношения основных понятий, характеризующих психологический критерий вменяемости–невменяемости

На основании представленных данных допустимо утверждение, что так называемое удвоение себя и обусловливает, очевидно, субъективно ощущаемое «я» и одновременно внешне, через поведение и деятельность, отношение между её субъектом и объектом, проявляется как критика лица к себе, окружающему, своим действиям. Критика же является основной предпосылкой свободы волеизъявления, а значит и способности адекватно руководить своими действиями. Важным следствием такого понимания содержательной стороны самосознания является то, что одновременность существования и проявления обоих феноменов (самосознания и критики) делает невозможным для субъекта осознавание утраты критики в период её отсутствия.

Расстройство рефлективного «я», «удвоения себя» и есть расстройство критики, проявляющееся вовне неспособностью действовать осознанно. Отсюда ясно центральное значение в формуле невменяемости понятия «себе». Изменение по болезненным причинам «я» делает невозможным отдавать «себе» отчёт в своих действиях и руководить ими, исключает наличие субъекта преступления и препятствует вменению противоправного деяния в вину, даже при сохранности нижележащих уровней самосознания (А. Е. Видренко, 1990; В. Б. Первомайский, 1992).

Против определения самосознания как высшей ступени сознания высказывается Д. С. Шимановский (1977). В качестве аргумента он приводит то обстоятельство, что простейшие формы самосознания, например у ребёнка, не свидетельствуют о высоком уровне развития сознания. Практически отождествляет сознание и самосознание Д. И. Дубровский (1971, 1983), считая их немыслимыми друг без друга. Такой же позиции придерживался И. П. Павлов (1954), утверждавший, что «вторая сигнальная система, т. е. наше отвлечённое мышление… и представляет собой наше «Я», наше сознание» (с. 221). Как единство отражения и отношения рассматривали сознание С. Л. Рубинштейн (1957), В. Н. Мясищев (1966).

И. С. Кон (1978) полагает, что причиной попыток разъединения понятий «сознание» и «самосознание» является отождествление рефлективного «я» с самосознанием вообще. В действительности же рефлективное «я» является лишь одной из градаций самосознания. По И. С. Кону, сознание (самосознание) появляется с момента активного противопоставления субъекта и объекта деятельности. В онтогенезе человека это первые два года жизни, в филогенезе — уровень стада предлюдей. Следующей ступенью самосознания является осознание своей индивидуальности на уровне телесной и психической самостоятельности, что происходит на третьем году жизни, а в филогенезе — с разделением труда в родоплеменном обществе. И, наконец, в подростковом возрасте формируется рефлективное общественное «я». Примерно такую же последовательность уровней формирования самосознания и «я» дают и другие авторы (J. Dixon, J. Street, 1975; D. Gilbert, L. Tinell, 1978; Е. Б. Беззубова, 1993). Интересно отметить, что самосознание на уровне вычленения телесной самостоятельности с узнаванием себя в зеркале обнаруживается и у приматов, выросших в среде подобных себе (G. Gallup, 1977).

Г. И. Царегородцев и В. Г. Ерохин (1986), исследуя соотношение сознания и самосознания, придерживаются позиции их нераздельности, отражающей единство предметного происхождения сознания, связанного с противопоставлением субъекта объекту в процессе практической деятельности. Эти представления базируются на невозможности отражения (осознания) предмета деятельности без одновременного отражения себя как субъекта этой деятельности. Авторы полагают возможным разграничивать сознание и самосознание лишь по признаку предметности, а не по уровню развития, т. е. так, как это предполагается буквальным значением этих терминов. Отсюда знание себя как субъекта деятельности есть способ, каким существует самосознание.

Таким образом, реальные отношения между понятиями «сознание» и «самосознание» можно определить как родовидовые. С позиции формальной логики сознание представляется родовым понятием по отношению к самосознанию и сознанию окружающего. Последние же, будучи понятиями видовыми, безусловно различимы, самостоятельны и полностью исчерпывают объём делимого понятия. Но с позиции логики диалектической, они неразрывно связаны, и говорить о них раздельно можно лишь в рамках гносеологии. Сознание окружающего предполагает наличие субъекта, отграничивающего себя от среды, следовательно, осознающего себя. Осознание себя (самосознание) включает ряд уровней: телесное отграничение от среды; осознание телесной самостоятельности; осознание психической самостоятельности; формирование рефлективного осознанного «я», т. е. идентификация себя как носителя сознания и субъекта деятельности (Г. И. Царегородцев, В. Г. Ерохин, 1986, с. 123–124).

В плане соотношения сознания и самосознания представляет интерес проведённый С. С. Корсаковым (1901) анализ стадийности восстановления сознания в процессе реинтеграции после обморока, на основании самонаблюдения физиолога А. А. Герцена. Первая фаза представляет собой крайне смутное сознание существования. Во второй фазе сознаются представления в хаотическом беспорядке, поэтому нельзя решить, принадлежат ли они внешнему или внутреннему миру. Здесь ещё нет «я» и «не я». В третьей фазе появляется это разграничение. Сознаётся, что принадлежит мне, а что внешнему миру, но нет других отношений предметов, нет причины и следствия, нет зависимости. Наконец, в четвёртой фазе появляется в сознании вопрос «почему» и становятся возможными объяснения взаимного отношения явлений между собой (с. 84).

Г. Гегель (1956) описал следующие стадии формирования сознания: чувственное, непосредственное восприятие объекта — чувственное сознание; превращение сущности вещей в предмет сознания — воспринимающее сознание; рассудочное сознание, раскрывающее себя, появление самосознания (с. 208).

Приведённых выше аргументов достаточно для утверждения, что то, что в формуле невменяемости именуется психологическим критерием, имеет самое непосредственное отношение к состоянию сознания (самосознания), а именно к той его высшей ступени, которая именуется рефлективным «я». Именно к этой категории, появляющейся в онтогенезе в подростковом возрасте, обращается законодатель, устанавливающий уголовную ответственность несовершеннолетних (а значит, и возможность признания вменяемым–невменяемым) в отношении основной массы противоправных действий с 16 лет, а в отношении тяжких преступлений — с 14 лет.

В силу этого становится понятным обоснованность употребления многими исследователями, как психиатрами, так и юристами понятия «сознание» и «самосознание» применительно к проблеме вменяемости–невменяемости. Например, В. Н. Кудрявцев (1982) указывает, что для признания действий противоправными необходимо, чтобы они находились под актуальным или потенциальным контролем сознания. А. М. Яковлев (1985) считает представление о преступлении как об акте сознательного поведения, как результате выбора лицом противоправного варианта поведения, принципиальной исходной предпосылкой уголовно-правовой модели личности преступника. Отсюда следует, что если лицо по объективным или субъективным основаниям не было в состоянии руководить своими действиями, то нет уголовной ответственности и наказания. В этом смысле симптоматична и попытка заменить в проекте УК РСФСР в статье о невменяемости понятие «отдавать себе отчёт…» на «осознавать значение своих действий» (Ю. Л. Метелица, 1992). Эта замена осуществлена в новом УК РФ.

Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что предложения по усовершенствованию формулы психологического критерия касаются лишь слов «отдавать себе отчёт». Именно эту часть предлагается заменить словами «осознавать (понимать) значение своих действий». Вторая часть критерия — «руководить своими действиями» остаётся нетронутой. Тем самым интеллектуальная и волевая части психологического критерия разрываются, поскольку аналогично с невменяемостью в психологическом критерии вменяемости авторы используют для соединения указанных его частей союз «или». В силу этого может возникнуть представление, что лицо может быть признано вменяемым при наличии лишь одной части психологического критерия. Например, если оно способно отдавать себе отчёт в своих действиях или способно только руководить ими. Очевидно, что при такой постановке вопроса интеллектуальная и волевая части психологического критерия не могут существовать раздельно.

3.2. Взаимосвязь интеллектуального и волевого признака психологического критерия при вменяемости и невменяемости

Вопрос о союзе «или» в формуле невменяемости является вторым дискуссионным вопросом относительно содержания психологического критерия. Его анализ в историческом аспекте, представленный в 1-й главе, показывает наличие различных точек зрения относительно этого союза, соединяющего обе части психологического критерия. Одна из них принадлежит В. Х. Кандинскому (1890), предложившему союз «или», другая — союз «и» — отстаивалась Д. Р. Лунцем (1966). Вопрос об этом продолжает оставаться открытым — и в ныне действующей формуле «способность отдавать себе отчёт в своих действиях» и «способность руководить ими» соединяются союзом «или». Таким образом, указанные способности рассматриваются законодателем как самостоятельные, независимые друг от друга.

В обоснование своего предложения В. Х. Кандинским (1890) были положены существовавшие в тот период в психиатрии представления о существовании душевных заболеваний, при которых больной понимает свои действия, но не может руководить ими. При этом не учитывалось то обстоятельство, что расстройство сознания, как наиболее существенный признак душевного заболевания, обязательно сопровождается расстройством критического отношения не только к окружающему, но и к себе. Поэтому внешне проявляющееся «понимание» своих действий душевнобольным не может восприниматься как сохранная способность отдавать себе в них отчёт, ибо элемент «я» (себе) в данном случае отсутствует или, вернее, болезненно изменён. Не случайно за весь последующий период своего развития психиатрия так и не смогла представить доказательств существования психических расстройств, при которых сохраняется способность лица отдавать себе отчёт в своих действиях, но утрачивается способность ими руководить. Уже в такой постановке вопроса заключается противоречие. Если лицо сохраняет способность сознавать свои действия, то оно в такой же мере сознаёт и свои противоправные действия, а это и есть основная предпосылка сознательного руководства своими действиями, а следовательно, и признания лица вменяемым.

Опровержение этого тезиса возможно лишь путём доказательства самостоятельности существования волевой сферы, независимо от сознания. Но таких доказательств нет ни в психиатрии, ни в других науках, так или иначе касающихся проблем психики и сознания. Так, в философии ещё в первой половине XIX ст. проблема соотношения мышления и воли детально исследована Г. Гегелем (1990). В своей «Философии права» он писал: «Дух есть вообще мышление, и человек отличается от животного мышлением. Однако не следует представлять себе, что человек, с одной стороны, мыслящий, с другой — волящий, что у него в одном кармане — мышление, а в другом — воля, ибо это было бы пустым представлением. Различие между мышлением и волей — лишь различие между теоретическим и практическим отношением, но они не представляют собой двух способностей — воля есть особый способ мышления: мышление как перемещающее себя в наличное бытие, как влечение сообщить себе наличное бытие» (с. 68). Этот тезис Г. Гегеля остался не опровергнутым до настоящего времени, а, напротив, находит подтверждение и развитие в работах современных авторов.

Э. В. Ильенков (1984), детально исследуя проблему соотношения мышления и деятельности, обращается к Спинозе, считая, что он гениально даже для нашего времени её разрешил. Суть решения в том, что мышление и тело не существует порознь одно от другого. Это один предмет — мыслящее тело живого реального человека. Мышление рассматривается как такое же свойство, способ существования тела, как и его протяжённость. Э. А. Ильенков рассматривает мышление как действие, выраженное и пространственно. Поэтому между мышлением и телесным действием нет и не может быть причинно-следственных отношений. «Между телом и мышлением, — пишет Э. А. Ильенков, — существует не отношение причины и следствия, а отношение органа (т. е. пространственно-организованного тела) со способом его собственного действия» (с. 31).

Аналогичные представления по этой проблеме существуют и в психологии, сформулировавшей принцип единства сознания и деятельности. По мнению С. Л. Рубинштейна (1940), «поступком в подлинном смысле слова является не всякое действие человека, а лишь такое, в котором ведущее значение имеет сознательное отношение человека к другим людям, к общему, к нормам общественной морали». С. Л. Рубинштейн (1957) основным способом существования психического считает его существование в качестве процесса, в качестве деятельности (с. 255).

Деятельностный подход к пониманию психики и сознания наиболее полно отражён в концепции А. Н. Леонтьева (1973), который писал, что реальная жизненная «деятельность человека и составляет субстанцию его сознания» (с. 157), а строение сознания человека закономерно связано со строением его деятельности (с. 228). М. М. Филиппов (1981) определяет волю как «социально обусловленное психофизиологическое состояние человека, выраженное в его способности к сознательному регулированию и активизации своего поведения» (с. 130). По Дж. Б. Фурсту (1957), «познание качественно изменяется и превращается в сознание, или разумное понимание, посредством применения языковых форм к нашему чувственному восприятию. Сознание относится к деятельности, которую мы понимаем» (с. 121). В последнее время предлагается принцип единства сознания и деятельности объединить с личностным подходом в интегральный психологический принцип единства сознания, личности и деятельности, что естественно исключает представления о независимости существования сознания и деятельности (В. С. Тюхтин, 1988).

Таким же образом эту проблему решают и юристы. Рассматривая дискуссионные вопросы психологии воли, В. И. Селиванов (1986) отмечает, что понятие воли пересекается почти со всеми другими основными психологическими понятиями (мотивация, цель, действие, поступок, внимание, характер, способности и др.). Воля понимается им как сознательное регулирование человеком своего поведения и деятельности, выраженное в умении преодолевать внутренние и внешние трудности при совершении целенаправленных действий и поступков. Критерий сознательного преодоления трудностей определяет и меру свободного волеизъявления личности. Понятие «воля», таким образом, входит в понятие «сознание», и они могут рассматриваться только в единстве. Единство сознания и воли весьма детально обосновывает В. А. Ойгензихт (1983). Понимая волю как деятельную сторону сознания, он считает недопустимым противопоставление воли мышлению (с. 15). «Воля, — пишет В. А. Ойгензихт, — психическое регулирование поведения, заключающееся в детерминированном и мотивированном желании достижения поставленной цели, в выборе решения, разработке путей, средств и применении усилий для их осуществления. Воля — единый комплексный процесс психического регулирования поведения (действий, поступков) субъекта» (с. 24). Отсюда следует и вывод автора о том, что при невменяемости имеется ввиду отсутствие способности мышления и отсутствие возможности «свободно волить» (с. 98).

В физиологии основная идея принципа единства сознания и деятельности была сформулирована И. М. Сеченовым (1962), утверждавшим, что «всё бесконечное многообразие мозговой деятельности сводится окончательно к одному лишь явлению — мышечному движению» (с. 9). Этот принцип позволяет по нарушениям поведения судить о патологии отдельных сторон и качеств сознания и лежит в основе психопатологического экспертного исследования. Как пишет С. Л. Рубинштейн (1946), «через посредство деятельности субъекта его психика становится познаваема для других» (с. 23).

Таким образом, данные приведённых наук, исследующих проблему психики и сознания, не дают оснований для вывода о возможности раздельного существования сознания и волевой сферы. Характерно, что такую позицию разделяют многие исследователи, как психиатры, так и юристы, однако законодатель упорно продолжает отстаивать устаревшую точку зрения, имеющую столетнюю историю. В действительности же, если совокупность признаков, составляющих психологический критерий, сравнить с объёмом и содержанием понятия «вменяемость», с одной стороны, и понятия сознания — с другой, то их совпадение становится очевидным. Существенное значение для понимания сути проблемы имеет аналогия, проведённая А. М. Иваницким (1990) между функциями сознания и схемой рефлекса. Сознание включает афферентную часть — восприятие внешнего мира, центральную — мышление и эфферентную — решение о действии и подачу моторной команды. Психологический критерий (в позитивной форме) включает те же элементы: афферентную часть — восприятие своих действий, что невозможно без восприятия внешнего мира, центральную — способность (критика) отдавать отчёт (мышление) себе (самосознание, «я») и эфферентную — руководство своими действиями. На продуктивность использования условного рефлекса в качестве модели для полноценного изучения психической деятельности человека, включая понятие идеального, указывает Г. Х. Шингаров (1983).

Изложенное даёт основание для вывода о том, что отражённая в ч. 1 ст. 12 УК Украины формула «способность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими» является, по сути, содержательной характеристикой состояния сознания лица, которому вменяется в вину уголовно наказуемое деяние. Её составные части отражают существенные признаки, характеризующие сознание человека: мышление, самосознание, «я», критику, и есть психологический критерий, который выполняет следующие функции:

В связи с тем, что отсутствие или качественное изменение сознания является предпосылкой и одним из условий признания лица невменяемым, логически обоснованным представляется предположение о том, что расстройства психической деятельности, которые исключают вменяемость, это суть нарушения сознания, проявляющиеся в первую очередь в социальной дезадаптации субъекта, вследствие изменения способности воспринимать себя и окружающее и адекватно воздействовать на него (В. Б. Первомайский, 1992). Такое предположение согласуется с современными представлениями о здоровье и болезни как личностных, социально-биологических характеристиках человека, критерии которых непосредственно содержатся в способности или неспособности индивида к реализации своих биологических и социальных функций (Г. И. Царегородцев, В. Г. Ерохин, 1986, с. 201–202). А поскольку выполнение социальных функций человеком определяется состоянием его сознания, то утверждение, что психическая болезнь в любой её форме и проявлениях есть патологическое расстройство сознания, проявляющееся вовне через нарушение способности к отражению окружающего мира и себя и воздействию на него, становится более чем вероятным. Такая постановка вопроса несколько нетрадиционна для психиатрии, хотя и имеет свою историю, на которой следует остановиться, поскольку она имеет значение для определения содержательных характеристик медицинского критерия при вменяемости и невменяемости.

4. Медицинский критерий при вменяемости и невменяемости

В настоящее время медицинским критерием невменяемости именуется данный законодателем в обобщённом виде перечень психических расстройств, которые могут сопровождаться утратой способности лица отдавать себе отчёт в своих действиях или (как показано в предыдущей главе, правильно «и») руководить ими. В законе он представлен «хронической душевной болезнью, временным расстройством душевной деятельности, слабоумием и иным болезненным состоянием». Поскольку авторы ст. 39 Уголовного уложения, от которой ведёт начало ст. 12 УК Украины, ещё в 1903 г. избрали абстрактную диспозицию нормы, определяющей условия невменения, и, исходя из требований, предъявляемых к этом случае к определению, следовало бы ожидать, что медицинский критерий должен содержать только обобщающие признаки психических расстройств. Уровень же обобщения должен определяться целью, которая преследуется введением в закон медицинского критерия.

В нынешнем виде медицинский критерий можно рассматривать как попытку совместить два принципа, с одной стороны — дать общие признаки психической патологии, с другой — перечислить отдельные её виды. Поэтому с общими понятиями «хронические и временные душевные заболевания и расстройства» сосуществует частное понятие «слабоумие». В этом же перечне находится и предельно общее понятие «иные болезненные состояния», не имеющее определённого объёма. Отсюда и неудовлетворённость медицинским критерием и дискуссии по поводу объёма и содержания составляющих его элементов. Изучение исторического аспекта динамики медицинского критерия, представленное в I главе, показывает, что его трансформация фактически преследовала цель охватить все виды психических расстройств, при которых может исключаться способность лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. При отсутствии чётких представлений о взаимоотношении медицинского и психологического критериев это привело к тому, что перечень действительно поглотил все известные психические расстройства. Руководствуясь предложениями психиатров по трансформации медицинского критерия, законодатель упустил из вида, что его смысловая нагрузка состоит, прежде всего, в разграничении болезненных расстройств психической деятельности, во-первых, от неболезненных и, во-вторых — от болезненных, но непсихических расстройств. Выявление и тех и других не даёт оснований для применения ст. 12 УК Украины.

Для того, чтобы эти требования были выполнены, необходимо распространить понятие болезни на каждый элемент медицинского критерия. Пока же он относится только к хроническим душевным болезням и к иным болезненным состояниям. Временное расстройство душевной деятельности не отнесено законодателем к болезненным и в принципе может подразумевать физиологический аффект в его нынешнем понимании. Не отнесено к болезненным состояниям и слабоумие. В то же время понятие «иное болезненное состояние» не отнесено однозначно к психике и поэтому может включать любое известное заболевание. Поскольку законодательная формула должна исключать возможность двойного толкования, становится очевидным, что упомянутый перечень этому требованию не отвечает. Более того, если каждый элемент медицинского критерия понимать как психическую болезнь, то их перечень составлен с нарушением правил деления объёма понятия. Например, дихотомия «хронический–временный» полностью исчерпывает объём понятия «течение заболевания». Любое психическое заболевание может быть либо хроническим, либо временным. Следовательно, понятие слабоумие входит в объём понятия «хроническое психическое заболевание». Так же иное болезненное состояние (психики) может быть либо хроническим, либо временным.

Анализ практики применения перечня психических заболеваний, охватываемых медицинским критерием, подтверждает отсутствие объективной необходимости в нём. По результатам настоящего исследования, наиболее употребляемым в выводах экспертизы является понятие «хроническое душевное заболевание». Но даже при экспертизе больных шизофренией, которая единодушно относится всеми авторами к хроническим душевным заболеваниям, это понятие в выводах используется в 87,39% случаев. В целом понятия ст. 12 УК Украины в выводах используются экспертами в 55,23% случаев. Практически не используются понятия «слабоумие» и «иное болезненное состояние», из чего можно сделать вывод, что они не имеют экспертного значения и не востребуются юридическими органами. Это означает, что понятия, охватываемые медицинским критерием, не имеют и юридического значения. Они не влияют ни на признание лица судом невменяемым, поскольку для этого достаточно заключения о наличии у него болезненного расстройства психической деятельности на период совершения общественно опасного деяния. Не влияют они и на выбор принудительной меры медицинского характера, как полагает Ф. В. Кондратьев (1983), поскольку не упоминаются в ст. 13 УК Украины и, следовательно, не могут быть использованы для этой цели. Их сохранение в законе следует рассматривать как дань традиции и отражение поиска психиатрами оснований для классификации психических расстройств, что является чисто внутренней проблемой психиатрии.

К такому выводу побуждает обращение к действующей классификации психических расстройств МКБ-9, в которой выделяется три группы расстройств: психозы, расстройства непсихотического характера (неврозы, психопатии и др.) и умственная отсталость. Фактически они полностью соответствуют перечню расстройств, содержащихся в медицинском критерии. Хронические и временные душевные заболевания идентичны понятию «психозы». Близость слабоумия и умственной отсталости определяется их наиболее существенным признаком — интеллектуальной недостаточностью. Этот признак и послужил в своё время основанием для перенесения умственной отсталости из группы «иные болезненные состояния» в группу «слабоумия» (Д. Р. Лунц, 1954; Г. В. Морозов, 1988). Иные болезненные состояния, как показывают данные литературы, включают в себя психические расстройства непсихотического характера. В несколько размытом виде этот принцип сохранён и в МКБ-10 (1994), в которой рубрики F0–F3 включают психозы, F4, F6 — невротические и личностные расстройства, F7 — умственную отсталость и F5, F8, F9 — расстройства невротического уровня и неболезненного характера.

Наконец последнее обстоятельство. В цитируемой ст. 12 УК Украины используется три термина: душевная болезнь, расстройство душевной деятельности и болезненное состояние, что не имеет в литературе адекватного объяснения. Различные точки зрения на эти понятия представлены в главе I (раздел 2). Представляется, что причина расхождений между авторами состоит в нерешённости главного вопроса: какой принцип должен быть использован при соотнесении понятий: линейный (рядоположный) или вертикальный (соподчинённый), когда понятия располагаются по степени обобщения и менее общее последовательно поглощается более общим. Те авторы, которые шли по первому пути, не смогли дать непротиворечивое толкование обсуждаемых понятий. Исходя из содержательных характеристик понятия «психическая болезнь», что будет рассмотрено ниже, более точной представляется позиция экспертов ООН (Л. Гостин, 1991). Вся патология психики именуется ими наиболее общим понятием — психические заболевания. Это понятие включает в себя более частное понятие — тяжёлое психическое заболевание, которое, с судебно-психиатрической точки зрения, характеризуется тем, что исключает способность лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Исторически именно эта группа психических расстройств, как имеющая яркие внешние проявления, положила начало психиатрии и получила наименование «душевные заболевания», на смену которому в дальнейшем пришло понятие «психоз».

Поскольку в ст. 12 УК Украины при характеристике медицинского критерия используются понятия «болезнь (болезненное состояние)» и «расстройство», необходимо выяснение соотношения и между ними. В предполагаемой к внедрению в Украине МКБ-10 используется термин «расстройство». Однако авторы указывают, что он не является точным термином, поэтому в МКБ-10 (1994) под ним «подразумевается клинически определённая группа симптомов или поведенческих признаков, которые в большинстве случаев причиняют страдание и препятствуют личностному функционированию». Из приведённого определения следует, что понятие «расстройство» может быть распространено и на такие симптомы и поведенческие признаки, которые не причиняют страдание и не препятствуют личностному функционированию. Замена понятия «психическое заболевание» на «психическое расстройство», произведённая в Швеции в 1991 г., не решила проблему точного определения и соотношения их объёмов и содержания (В. Рутц, 1994).

Что касается понятия «болезнь», то в литературе по методологии диагноза излагается два его содержания. Первое — это патологический процесс, имеющий клиническое выражение, вызывающий клиническую картину, по которой и судят о наличии болезни. Второе — нарушения, которые клинически не проявляются, поскольку маскируются компенсаторными механизмами и становятся явными либо достигнув «критической степени выраженности, либо когда применяются особо тонкие и чувствительные методы параклинической диагностики» (Е. В. Шмидт, Ф. В. Бассин, 1983). Очевидно, что в обоих случаях можно говорить о расстройстве. Для обозначения патологических процессов (или расстройств) второго типа используется термин «предболезнь».

Предлагая новые подходы к динамической оценке психического здоровья, С. В. Запускалов и Б. С. Положий (1991) выделяют уже 5 уровней психического состояния, из которых 3 составляют пограничную зону между здоровьем и болезнью (уровень риска, предболезни и донозологический). Это при том, что и понятие нормы в психиатрии остаётся дискуссионным (В. В. Лучков, В. Р. Рокитянский, 1987; И. И. Кутько, 1995).

Е. В. Шмидт, Ф. В. Бассин (1983) под термином «предболезнь» понимают «патологический процесс, ещё не имеющий клинического звучания и могущий как перейти, так и не перейти в болезнь, т. е. в состояние (или в процесс), которое обусловливает возникновение какой-то пусть минимально выраженной клинической картины». Эта формула соответствует определению понятия через ближайший род и видовое отличие, хотя, например, Ю. Л. Нуллер (1991) считает, что при всей привлекательности, понятие предболезни в психиатрии едва ли может быть научно обосновано. Между тем, такое обоснование понятия «предболезнь» даёт С. Б. Семичов (1987). Относя предболезнь, «несмотря на её промежуточный характер» (с. 144) к области здоровья, а не болезни, С. Б. Семичов понимал под предболезнью дисфункциональное состояние, дезадаптацию, т. е. расстройства, которое ещё не получили качественных характеристик болезни. Разграничивает понятия «патология» и «болезнь» Ю. С. Савенко (1992). Различия между ними он видит в континуальности перехода нормы в патологию и наличии достаточно чёткой границы между здоровьем и болезнью, «называемой психотическим уровнем дезорганизации психической деятельности». Правда, при такой трактовке неясно, в какую группу следует относить пограничные расстройства.

Из приведённых точек зрения следует, что понятие «расстройство» является более общим по отношению к понятию «болезнь». В этом смысле психическая болезнь есть частный случай расстройства психической деятельности, которое может быть и неболезненным. Болезнь, в свою очередь, может проявляться в форме состояния или в форме процесса. Сопоставление обсуждаемых понятий с группами психических расстройств, отражённых в ст. 12 УК Украины и в действующей МКБ-9, показывает их полную согласуемость (схема 3).

Схема 3

Схема соотношения основных понятий, характеризующих медицинский критерий вменяемости–невменяемости

Схема соотношения основных понятий, характеризующих медицинский критерий вменяемости–невменяемости

Из представленной схемы видно, что если руководствоваться принципом необходимости и достаточности, медицинский критерий вполне может быть ограничен понятием «хроническое или временное болезненное расстройство психической деятельности». Такая формула поглощает все известные психические расстройства, проявляющиеся как в виде процесса, так и в виде состояния, будь то на психотическом или непсихотическом уровне. Причём последнее обстоятельство (глубина психического расстройства), влияющее на признание лица вменяемым или невменяемым, выражено в формуле через психологический критерий. Как указывалось в предыдущем разделе, психологический критерий отражает состояние сознания субъекта. Это даёт основание для предположения, что все психические расстройства есть расстройства сознания. Для того, чтобы это предположение подтвердить или опровергнуть, необходимо исследование взаимоотношения того, что именуется медицинским и психологическим критерием при вменяемости и невменяемости, что сделано далее в 5-й главе.

Сохранение в медицинском критерии понятий «хроническое» и «временное» определяется процессуальной необходимостью. Во-первых, понятие «хроническое душевное заболевание» применяется в ст. 408 УПК Украины как основание для освобождения осуждённого от дальнейшего отбывания наказания с применением к нему принудительных мер медицинского характера или передачей его на попечение органов здравоохранения. Во-вторых, признак длительности (течения) заболевания необходим в силу того, что ст. 12 УК Украины предполагает определение не только невменяемости лица, но и его общественной опасности. Это следует из указания на возможность применения судом к невменяемому лицу принудительной меры медицинского характера. Такое решение допустимо лишь в том случае, если болезненное расстройство психической деятельности, обусловившее признание лица невменяемым, продолжает сохраняться и на период рассмотрения дела в суде.

Между тем в части случаев временные расстройства психической деятельности ограничиваются периодом совершения общественно опасного деяния или могут сохраняться непродолжительное время после него. Суду важно знать, относится ли обнаруженное у подсудимого болезненное расстройство психической деятельности к категории временных, ибо в этом случае велика вероятность изменения его психического состояния до вынесения определения. Поэтому заключение эксперта на этапе предварительного следствия о временном болезненном расстройстве психической деятельности у подэкспертного на период времени, к которому относится инкриминируемое ему деяние, как основание для применения к нему принудительной меры медицинского характера, должно приниматься судом только после проведения дополнительной экспертизы.

Настоящее исследование выявило в этой части существенные дефекты экспертной (а следовательно и судебной) практики. Из 496 случаев временные болезненные расстройства психической деятельности были диагностированы в 27 (исключительные состояния и острые алкогольные психозы). Им всем комиссией СПЭ рекомендовано применение принудительных мер медицинского характера. Проследим это на примере острого алкогольного психоза (В. Б. Первомайский, Г. А. Кравчук, 1985). Это временное болезненное расстройство душевной (психической) деятельности суд обоснованно учитывает как признак невменяемости. Однако эта патология является кратковременной и на момент экспертизы, а тем более суда, как правило исчезает. Таким образом, экспертизе подвергается лицо, которое не нуждается в лечении от той патологии, которая обусловила его невменяемость. Рекомендованное в этих случаях экспертами принудительное лечение относится фактически к хроническому алкоголизму, который способствовал развитию психоза.

Между тем, содержание ст. 13 УК Украины и научно-практический комментарий к ней дают основание утверждать, что такая рекомендация СПЭ является необоснованной. Указанные в этой статье три вида принудительных мер медицинского характера применяются к душевнобольным, т. е. как было показано выше, к страдающим тяжёлыми психическими заболеваниями, исключающими способность лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими на момент вынесения судом такого решения. Хронический алкоголизм не относится к категории душевных заболеваний и поэтому к нему не может быть применена норма ст. 13 УК Украины. Назначение дополнительной экспертизы с вызовом обвиняемого в суд представило бы возможность последнему убедиться в необоснованности рекомендации и тем самым избежать судебной ошибки.

При всей дискуссионности проблемы разграничения хронических и временных болезненных расстройств психической деятельности, в настоящее время существует два стандарта для её разрешения. Первый отражён в МКБ-10. Он предусматривает 3-месячную продолжительность симптоматики как критерий разграничения хронического бредового расстройства и транзиторного психотического расстройства. Авторы отдают себе отчёт в том, что проблема взаимоотношений между обсуждаемыми расстройствами нуждается в получении более детальной и качественной информации. Поэтому предложенное решение они представляют как наиболее простое и наилучшее в данных конкретных условиях. Хотя следует отметить, что этот стандарт ориентирован только на продуктивную психотическую симптоматику и не учитывает рецидивирующее течение.

Второй стандарт связан с разграничением временной и стойкой утраты трудоспособности и используется медико-социальной экспертизой. Критерием является срок 4 месяца со дня наступления временной нетрудоспособности непрерывно, либо 5 месяцев в общей сложности при одном и том же заболевании в течение последних 12 месяцев (Т. П. Сидоркина, 1981). Этот стандарт более приемлем для судебно-психиатрической практики, ввиду того, что лица, признанные судом невменяемыми в связи с психическим заболеванием и направленные на принудительное лечение, пользуются правом на социальное страхование на общих основаниях. Поэтому указанные сроки целесообразно использовать для разграничения временного и хронического болезненного расстройства психической деятельности вне зависимости от глубины поражения психики. В группе временных расстройств необходимо выделять кратковременные болезненные расстройства психической деятельности, длительность которых ограничивается периодом времени совершения ООД.

С экспертной точки зрения указанные группы расстройств различаются следующим образом. Экспертная диагностика хронического болезненного расстройства психической деятельности на период времени ООД определяет признание лица невменяемым и процессуально недееспособным. В связи с этим дополнительная экспертиза на момент рассмотрения дела в суде не требуется. Диагностика временного расстройства предполагает на момент рассмотрения дела в суде дополнительную экспертизу на предмет процессуальной дееспособности лица. Диагностика кратковременного болезненного расстройства психики предполагает процессуальную дееспособность лица. Отличие этих расстройств от вышеуказанных состоит в том, что они ограничиваются в своём течении временем события ООД, не требуют стационарной экспертизы и их доказательство строится преимущественно на исследовании материалов дела.

Медицинский критерий выполняет следующие функции:

Никакие другие признаки медицинского критерия не имеют значения для суда при решении вопроса о невменяемости по причине психического заболевания. Это означает, что в принципе для суда не существенно, совершило ли лицо общественно опасное деяние в состоянии слабоумия, бредового психоза или сумеречного расстройства сознания. Достаточно сказать, что данное лицо совершило данное деяние в состоянии болезненного расстройства психической деятельности, исключающего способность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Медицинское название болезни, в этом смысле, есть частная характеристика того, что охватывается общим понятием «болезненное расстройство психической деятельности». Диагноз психической болезни всегда указывает на определённый характер нарушения сознания у лица, подвергаемого экспертизе. Чтобы доказать это, исследуем взаимосвязь медицинского и психологического критериев.


Консультации по вопросам судебно-психиатрической экспертизы
Заключение специалиста в области судебной психиатрии по уголовным и гражданским делам


© «Новости украинской психиатрии», 2010
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211