НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  Невменяемость »
В. Б. Первомайский

Глава 4

ПРОБЛЕМА ПРЕДЕЛОВ КОМПЕТЕНЦИИ ПСИХИАТРА-ЭКСПЕРТА

* Публикуется по изданию:
Первомайский В. Б. Невменяемость. — Киев, 2000. — 320 с.

«Естественно, любое смешение функции судьи и врача может легко привести к нежелательным последствиям…»

Хэар Р. Философские основы этики психиатрии // Этика психиатрии. — Киев: Сфера, 1998. — С. 43.

1. Формирование взглядов на объём компетенции психиатра-эксперта при решении вопросов вменяемости–невменяемости

До введения полного психологического критерия невменяемости вопрос о разграничении компетенций юриста и психиатра, казалось бы, решался просто: психиатр определял наличие психического расстройства, а юрист решал вопрос о вменении (виновности и ответственности). Таким образом, граница, разделяющая их компетенции, проходила между душевным заболеванием (медицинским критерием) и виной.

С введением полного психологического критерия, разместившегося между медицинским критерием и виной, естественно возник вопрос: проводить ли границу справа или слева от него. Иными словами — относить ли психологический критерий к компетенции психиатра или юриста. Для психиатров, отстаивавших этот критерий, вопроса здесь не существовало. Ведь речь шла об определении душевного заболевания и установлении степени его выраженности, уничтожающей способность ко вменению. Естественно, что это должны были делать психиатры. Именно в этом смысле В. Х. Кандинский отличал врача от эксперта, который производит умозаключение с целью приведения судьи к правильному применению закона. Врач же, по его мнению, сообщает факты и в связи с этим может быть только свидетелем. В. П. Сербский также полагал, что врач-эксперт не может ограничиваться только определением существования душевного расстройства, в его непосредственную задачу входит и определение способности ко вменению.

Более того, скорее доминировала обратная сторона проблемы разграничения компетенций. Введение психологического критерия обосновывалось необходимостью общего подхода психиатров и юристов к решению вопросов вменяемости. В связи с этим В. Х. Кандинский (1890) отмечал: «Но чтобы не затруднять судей в применении закона, мы, врачи, необходимо должны понимать выражения законом усвоенные одинаково с юристами; иначе нам не трудно впасть и в прямое противоречие» (с. 9). Именно в этом и состояла проблема.

В работах того времени наиболее употребительными были понятия «способность ко вменению», отражавшее определённое психическое состояние субъекта, и «вменение» как юридическая процедура признания лица виновным и ответственным. Такое разграничение понятий достаточно чётко разделяло и компетенции психиатра и юриста. Однако наряду с двумя указанными, и психиатры, и юристы применяли понятие «вменяемость–невменяемость», возникшее, видимо, в силу действия объективных законов словообразования и соединившее в себе понятия «способность» и «вменение» не только по форме, но и по содержанию. Причём способность ко вменению и вменяемость нередко использовались как синонимы. Так В. Х. Кандинский (1890) отмечал: «…в вопросе о невменяемости прежде всего важно определение самого понятия «невменяемость» или «способность ко вменению» (с. 8).

В последующем понятие «способность ко вменению» оказалось вытесненным понятием «вменяемость–невменяемость». В результате определение психологического критерия ассоциировалось с определением вменяемости–невменяемости и они воспринимались как эквивалентные категории. Определяя психологический критерий, психиатр-эксперт определял тем самым вменяемость–невменяемость, предрешая вывод суда, которому оставалась лишь формальная функция вменения (невменения) по соответствующему заключению эксперта, с которым суд мог лишь согласиться. Далее будет дана детальная аргументация этого тезиса.

Введение психологического критерия в судебно-психиатрическую практику наглядно показало, насколько тонка грань, разделяющая юриста и психиатра, который всё более превращался в научного судью. Не случайно поэтому вопрос о разграничении их компетенций и возможности оценки заключения эксперта судом был поднят В. П. Сербским уже в 1893 г. на V съезде Общества русских врачей и затем в 1905 г. на II съезде Отечественных психиатров, где подвергся бурному обсуждению.

В докладе «О судебно-психиатрической экспертизе» и в докладе по Законодательству о душевнобольных В. П. Сербский (1907) настойчиво проводил мысль о том, что определение способности ко вменению входит в компетенцию психиатра-эксперта. Он указывал, что прежде чем вменять, суд должен убедиться, можно ли данное лицо считать способным ко вменению или нет. Именно этот вопрос, по мнению В. П. Сербского, и разрешает психиатр-эксперт и при разрешении его в отрицательном смысле нет места никаким другим доказательствам, которые могли бы составить предмет для обсуждения судей по внутреннему убеждению. Казалось бы, позиция бесспорна. Однако именно она составила предмет дискуссии по докладу.

А. А. Говсеев (1907) увидел суть доклада В. П. Сербского в стремлении расширить компетенцию психиатрической экспертизы и в круг обязанностей психиатра включить не только вопрос о душевном состоянии обвиняемого, о состоянии его умственных способностей, воли и чувства в момент совершения преступления, но и вопрос о вменении. По его мнению это означало, что психиатр будет отвечать не на вопрос, чем был больной, а следует ли его наказывать.

А. Г. Розенель (1907) прямо предложил, чтобы врачу эксперту было разрешено касаться вопроса о вменяемости. Возражения В. П. Сербского А. А. Говсееву сводились к тому, что тот не различает способность ко вменению и вменение. «Здесь не место и не время указывать на коренное и крупное различие этих понятий», — подчеркнул В. П. Сербский (1907, с. 161). К сожалению, эти различия так и не были указаны, стороны остались при своём мнении, а проблема пределов компетенции осталась неразрешённой.

Между тем этот вопрос имел не только теоретическое, но и большое практическое значение, поскольку касался роли заключения эксперта в суде и возможности его оценки юристами. Характерно, что позиция В. П. Сербского и в этом вопросе была достаточно категорична. Она нашла отражение в п. 10 Постановления «О положении врача-эксперта на суде», утверждавшем, что проверка и оценка заключения экспертов доступна суду только с формальной стороны.

В докладе на съезде В. П. Сербский (1907) указывал: «Проверять и оценивать мнение эксперта, признавать его правильным или неправильным может только тот, кто лучше эксперта знает дело. Если судьи настолько сильны в познании медицинских вопросов, что могут проверять заключение специалистов, то совершенно непонятно, почему законодатель заставляет их обращаться к экспертам и спрашивать у них то, что должно быть хорошо известно им самим. Если же судьи в этих вопросах несведущи, то каким же путём они могут обсуждать и критиковать решение сведущих людей? Ведь можно более чем сомневаться в достаточности внутреннего убеждения для решения научных вопросов» (с. 140). В. П. Сербский полагал, что при разногласии экспертов может быть только новая экспертиза, проведённая лицами, наиболее заслуживающими доверия.

Эта точка зрения вступала в противоречие с позицией юристов, полагавших, что экспертиза не должна иметь предустановленной силы, т. к. она входит наряду с другими доказательствами в материал, подлежащий обсуждению судей по внутреннему убеждению. В. П. Сербский полагал неприменимым это к психиатрической экспертизе, хотя и утверждал, что обязательность заключения экспертов является логической, а не полицейской, и в выводах науки нет и не должно быть ничего принудительного. В подтверждение своей мысли он приводит высказывание А. Ф. Кони: «Критика мнения экспертов, при их единогласии, может касаться лишь внешнего противоречия его с другими точно доказанными обстоятельствами дела, а не внутреннего научного содержания экспертизы, если только она произведена в условиях, гарантирующих правильность приёмов и лицами компетентными» (с. 142). На это А. А. Говсеев возразил, что вопрос о вменении не есть научный факт и поэтому он всегда остаётся вне границ работы психиатра.

При изучении этих материалов обращает на себя внимание отсутствие предварительного согласования сторонами своих исходных позиций. В связи с этим нельзя исключить, что дискутирующие стороны вкладывали различное содержание в одни и те же понятия. Поэтому остались неясными и объём, и содержание понятий «способность ко вменению», «вменение», «вменяемость». К сожалению, тогда никто не обратил внимания на мнение, высказанное П. Д. Максимовым (1907), которое как нельзя лучше отражает и ныне существующее в этом вопросе положение. Он утверждал: «При требовании заключения о состоянии умственных способностей подсудимого существует презумпция, что данное преступное деяние совершило именно то лицо, о котором даётся заключение, и что квалификация преступного деяния сделана судебным следователем правильно. Такая презумпция ставит эксперта в тяжкое положение» (с. 155). Тем более что с указанием на ненормальность умственных способностей обвиняемого расследование факта преступления приостанавливается и дело ограничивается собиранием сведений по таблице, требуемой циркуляром.

Интересна позиция С. С. Корсакова относительно объёма компетенции психиатра-эксперта. Она несколько отличалась от позиции В. Х. Кандинского. Подчёркивая, что вопрос о невменяемости есть вопрос юридический, С. С. Корсаков полагал, что «дело юриста указать и установить, какими свойствами должен обладать человек, чтобы деяние ему было вменено или какие недостатки должны быть в человеке, чтобы совершивший преступление или проступок, мог считаться неответственным за свое деяние» (с. 607). Далее С. С. Корсаков указывает, что психиатр «должен произвести врачебное исследование обвиняемого, сопоставить результаты исследования с обстоятельствами дела и, устранив себя от роли судьи, к которой он не подготовлен, обсудить вопрос, держась строго научной почвы, с чисто медицинской точки зрения и высказать своё мнение о психическом и физическом состоянии данного лица, указав при этом, как те или другие патологические особенности его могут влиять на понимание совершаемого и на акт выбора». Могут, а не повлияли, как это решается экспертом на сегодняшний день.

В этой фразе отражено стремление как можно чётче разделить компетенции психиатра и юриста. Очевидно, что при таком подходе заключение эксперта не могло иметь окончательный характер. Такой вывод следует из позиции С. С. Корсакова, высказанной им на одном из заседаний Московского юридического общества. В дискуссии по поводу того, является ли заключение эксперта окончательным, С. С. Корсаков отметил, что несмотря на случаи, когда суд не вполне понимал экспертов, «он лично не желал бы принять на себя роль лица, решение которого как судьи было бы окончательно» (с. 753). Здесь же он заметил, что суд высказывается не о душевном состоянии, а о значении экспертизы как одного из доказательств. Допускал С. С. Корсаков и возможность несовпадения медицинского и юридического взгляда на ответственность лица в том или ином состоянии.

Исследования первой половины 20 века ничего принципиально нового в решение этой проблемы не внесли. В своей монографии Д. Р. Лунц (1966) посвятил целую главу вопросу о пределах компетенции психиатра-эксперта в связи с решением вопроса о вменяемости–невменяемости. На момент её написания большинством отечественных судебных психиатров вопрос решался однозначно в пользу не только возможности, но и необходимости вынесения экспертом заключения о вменяемости–невменяемости субъекта.

Считая такое решение весьма актуальным для практики, Д. Р. Лунц указывал, что хотя проблему пределов компетенции относят обычно к области процессуального права, правильное решение его может быть дано только на основе анализа проблемы невменяемости. Анализ же этой проблемы не оставлял, казалось бы, никаких сомнений в праве эксперта давать заключение о невменяемости. Это понятие, согласно установившейся точке зрения, исчерпывалось двумя критериями: медицинским и психологическим, который именовался ещё и юридическим. Поэтому все попытки провести границу между компетенциями психиатра-эксперта и юриста через любое из этих понятий или между ними оказывались явно несостоятельными.

Ограничение компетенции эксперта определением медицинского критерия, т. е. дачей заключения о психическом состоянии испытуемого во время совершения противоправного деяния через развёрнутый психиатрический диагноз не делало проблему более ясной ввиду двух обстоятельств.

Во-первых, из практики известно, что при целом ряде психических расстройств заключение о невменяемости однозначно определяется диагнозом. И в этом случае отказ эксперта от термина «вменяемость» выглядит как маскировка фактического решения об этом. Суд в таком случае будет вынужден задавать дополнительные вопросы, пока не получит необходимое заключение.

Во-вторых, попытка провести границу между медицинским и психологическим критерием противоречит принципу их неразрывного единства. В силу этого, определив психическое расстройство, эксперт как бы оставляет суду определять его степень, чем заставляет юристов выходить за пределы их компетенции. Если же и медицинский, и юридический критерий определяет психиатр, то отказ от термина «невменяемость» на том основании, что он является юридическим, Д. Р. Лунцу (1966) представляется игрой в понятия, ибо невменяемость исчерпывается этими двумя критериями (с. 93).

Так, Д. Р. Лунц утверждает: «Будет ли психиатр-эксперт писать слово «невменяемость» или указывать, что в данном случае болезнь исключала способность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими (чего требуют некоторые юристы-процессуалисты), не имеет принципиального значения. Это скорее спор о словах, так как окончательное решение вопроса о вменяемости принадлежит суду» (с. 220). Интересно отметить, что точно такое же обвинение предъявляют в последнее время юристы психиатрам, которые, по их мнению, вместо того, чтобы изменить действующую инструкцию и вывести определение вменяемости за пределы своей компетенции, делают попытки низвести серьёзную проблему до уровня спора о терминах (Б. Протченко, А. Рудяков, 1989, с. 54).

Такой же позиции придерживался И. К. Шахриманьян (1961), который указывал, что психиатры-эксперты обязаны руководствоваться и медицинским, и юридическим (психологическим) критериями невменяемости, но исключал возможность применения ими термина «невменяемость».

При таком ходе мысли нетрудно сделать вывод, что эксперт решает тот же вопрос, что и суд, только предварительно, т. е. выступает как предварительный судья. И в связи с этим у оппонентов, как указывает Д. Р. Лунц (1966), оставался ещё один весомый аргумент, состоявший в том, что «заключение о вменяемости или невменяемости предполагает тем самым констатацию совершения обвиняемым инкриминируемого ему деяния. А, следовательно, говорят защитники этого аргумента, в стадии предварительного и судебного следствия о вменяемости или невменяемости говорить нельзя, так как может оказаться, что преступление совершено не было или было совершено кем-либо другим» (с. 92). Кстати, именно этот аргумент был приведён П. Д. Максимовым на II Съезде отечественных психиатров в 1905 г. и был оставлен тогда без внимания.

Это возражение представилось Д. Р. Лунцу формальным, поскольку, как он полагал, «советское право, а, следовательно, и судебная психиатрия чётко отличает научное заключение экспертов от решения судей по вопросу о вменяемости, выносимого не в подготовительном, а в судебном заседании» (с. 93).

Таким образом, очевидно, что граница компетенций психиатра-эксперта и юриста превращалась в линию, разделяющую заключение экспертов о вменяемости–невменяемости и решение судей по этому поводу. Д. Р. Лунц (1966) полагал, что «заключение психиатров-экспертов о вменяемости или невменяемости отнюдь не является вторжением в права судьи, так как перечисленные выше обстоятельства и факты познаны наукой с помощью научных (в данном случае психиатрических) приёмов. Их-то и надлежит оценить суду с точки зрения их обоснованности, научной убедительности, соответствия иным материалам дела и т. п. Суд оценивает все заключения психиатров-экспертов как источник доказательства и на основе этой своей оценки принимает решение о вменяемости или невменяемости обвиняемого» (с. 95).

О каких же фактах и обстоятельствах идёт речь в этой цитате? Это симптомы психических заболеваний, их тяжесть и влияние на поведение лица во время совершения правонарушения и в период экспертизы. По мнению Д. Р. Лунца, именно с этими фактами и явлениями, как с доказательствами, имеют дело судебно-следственные органы и задача научной экспертизы помочь им в познании этих фактов и явлений.

Однако все ли они познаются с помощью психиатрических приёмов? Если такое утверждение справедливо в отношении симптомов психических заболеваний, их тяжести, влияния или, вернее, отражения в поведении лица в период экспертизы, то факт совершения данным лицом правонарушения и все материалы, содержащие сведения о поведении лица во время его совершения, добываются отнюдь не с помощью психиатрических приёмов.

Кроме того, как видно из материалов дискуссии на II съезде отечественных психиатров, проблема пределов компетенции эксперта тесно связана с проблемой оценки его заключения судебными органами. Ведь совершенно очевидно, что если граница компетенций проходит через заключение о вменяемости–невменяемости, разделяя его значение как научного вывода от того значения, которое заключение приобретает как решение суда, то последний превращается в инстанцию, утверждающую решение экспертов и придающую ему законную силу.

Это означает, что если в заключении экспертов указано, что данное лицо следует признать в отношении инкриминируемого деяния невменяемым, то опровергнуть это заключение может только другая экспертиза. Суду же не остаётся ничего иного как согласиться с одним из заключений. Тем самым суд фактически не принимает своё решение, а превращает решение эксперта в решение суда.

Для большей точности следует указать, что первым с заключением эксперта о невменяемости соглашается следователь и прокурор (ст.ст. 417, 418 УПК Украины). После этого дело направляется в суд для применения принудительной меры медицинского характера. Следуя этой логике, дело вменяемого лица должно было бы направляться в суд не для установления виновности, а сразу для выбора меры наказания. Поэтому, чтобы вывод о вменяемости–невменяемости был выводом суда, нужно чтобы он был следствием соответствующего умозаключения суда, а не экспертизы. Экспертное же заключение должно играть роль одной из предпосылок, на базе которых строится судом окончательный вывод.

В связи с этим нельзя не указать ещё на два существенных момента, непосредственным образом связанных с обсуждаемой проблемой. Это вопрос о категоричности заключения эксперта и его истинности. Может ли и должно ли экспертное заключение носить категорический характер до того, как все обстоятельства и материалы, послужившие основой для него, будут исследованы судом и приняты как доказательства? Насколько заключение эксперта о психическом состоянии субъекта и его вменяемости во время совершения правонарушения соответствует его истинному состоянию в то время, если оценка его производится ретроспективно на основании материалов и показаний, достоверность и правдивость которых эксперт не вправе ни устанавливать, ни оспаривать?

Эти аспекты экспертного заключения ещё требуют своего детального исследования. Пока же видно, что точка зрения о вторжении эксперта в область юридических норм при вынесении заключения о вменяемости–невменяемости не может быть просто отвергнута утверждением о чётком отличии научного заключения экспертов от решения судей. Вместе с тем следует признать, что введение в компетенцию психиатра-эксперта решения вопроса о вменяемости находилось в полном соответствии с принятым как судебной психиатрией, так и юстицией толкованием этого понятия и господствовавшим представлением о его объёме и содержании.

Этот вопрос считался теоретически успешно разрешённым, а позиция некоторых экспертов не давать заключение о вменяемости — ошибочной (Вопросы судебно-психиатрической экспертизы, 1955). Эта установка нашла отражение в «Инструкции о производстве судебно-психиатрической экспертизы в СССР» 1954 и 1970 годов и в документах Верховного Суда СССР, который указал, что заключение судебно-психиатрической экспертизы, не содержащее ответа на вопрос о вменяемости во время совершения правонарушения, не может быть признано доказательством по делу (Бюллетень…, 1961).

Установившаяся практика, видимо, удовлетворяла психиатров-экспертов. Во всяком случае, с момента обоснования этой позиции Д. Р. Лунцем судебными психиатрами не предпринималось серьёзных попыток исследовать проблему разделения компетенций психиатра-эксперта и юриста в уголовном процессе.

Дальнейшие исследования в этой области принадлежат преимущественно юристам. Однако и среди них отсутствовало единство взглядов вплоть до наличия взаимоисключающих позиций. Актуальность же этой проблемы нарастала по мере накопления в судебной практике артефактов, связанных с осуждением невиновных лиц, которых эксперты признали вменяемыми и, напротив, направлением на принудительное лечение психически здоровых, признанных экспертами невменяемыми (Право и психиатрия, 1991).

Такие факты свидетельствовали, с одной стороны, о «беззащитности» суда перед заключением эксперта, когда, назначив экспертизу, суд так или иначе был вынужден соглашаться с заключением экспертов, не имея реального инструмента проверки его достоверности. С другой — об отсутствии надёжных гарантий истинности экспертного заключения и его защищённости от возможных ошибок следствия и суда.

Иными словами, юристы и психиатры оказались взаимно зависимыми от ошибок другой стороны, при отсутствии эффективного механизма их нейтрализации. Потребность же в этом привлекала внимание к проблеме невменяемости. И чем более глубоко она исследовалась, тем более очевидным становилось, что успешное решение вопроса о пределах компетенции психиатра-эксперта находится в полной зависимости от выяснения взаимоотношения понятий «вменяемость» и «виновность», «вменяемость» и «психическое состояние», уточнения взаимосвязи, объёма и содержания медицинского, психологического и юридического критериев, определения места и значения общественно опасного деяния в формуле невменяемости. Различия в подходах разных авторов к трактовке этих вопросов определяли столь же различные точки зрения и относительно пределов компетенции психиатра-эксперта.

Так, В. К. Степункова (1975) считает, что невозможно провести чёткую границу между специальными и правовыми вопросами при решении вопроса о невменяемости.

С. Н. Шишков (1983) полагает, что психиатры-эксперты имеют право использовать сами термины «вменяемость» и «невменяемость» в своих заключениях до тех пор, пока они, согласно формулировке ч. 1 ст. 11 Основ уголовного законодательства, отождествляются с психическим состоянием субъекта во время совершения им общественно опасного деяния. Компетенции психиатра и юриста в этом случае разграничиваются тем, что эксперт определяет вменяемость–невменяемость, а суд «признаёт» лицо вменяемым или невменяемым. Вследствие этого объективно существующее психическое состояние лица превращается в «особое правовое состояние человека, признанное за ним со стороны государства и предполагающее в качестве обязательного условия вынесение соответствующего судебного решения» (с. 31).

По мнению С. Н. Шишкова, эксперт, дающий заключение о психическом состоянии подэкспертного и руководствующийся медицинским и юридическим критерием психического расстройства, обусловливающего невменяемость, только при одном условии не вправе признавать его вменяемым или невменяемым. Этим условием является введение в объём понятия «невменяемость» непризнания субъекта виновным и невозложение на него ответственности, составляющих, по мнению автора, сущность понятия «невменяемость».

На дискуссионность вопроса о разграничении компетенции юриста и психиатра в решении вопроса о вменяемости–невменяемости указывает Р. И. Михеев (1983, с. 143–144). Он полагает, что судебные психиатры в своём заключении должны в обязательном порядке не только указать медицинский критерий (диагноз), но и разъяснить в заключении, могло ли лицо по своему психическому состоянию во время совершения общественно опасного деяния отдавать себе отчёт в своих действиях и (или) руководить ими. Р. И. Михеев указывает и на типичные дефекты экспертной и судебной практики, когда в большинстве заключений психиатров-экспертов содержится указание лишь на медицинский критерий невменяемости, а юридический не называется или не расшифровывается. Это же обстоятельство отмечает А. Хомовский (1967). При этом суд автоматически переносит экспертные ошибки в своё определение. Тем самым юридическая проблема и понятие невменяемости по своему содержанию в судебно-экспертной практике низводится до понятия душевной болезни.

И всё же позиция Р. И. Михеева относительно пределов компетенции эксперта не отличается последовательностью. Оставив за психиатром-экспертом определение всех элементов, составляющих объём и содержание понятия «невменяемость», он тут же исчерпывает его компетенцию определением психического состояния обвиняемого или подозреваемого, когда у органов следствия и суда возникает сомнение по поводу их вменяемости. Он обоснованно относит вопрос о вменяемости–невменяемости к юридическим, не указывая, однако, в чём различие между этими понятиями и способностью лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими во время совершения общественно опасного деяния, определение которой он отдаёт психиатру.

Ю. М. Антонян и С. В. Бородин (1987, с. 118) относят невменяемость к безусловно юридическим уголовно-правовым понятиям и приводят в пользу этого 6 доводов:

К этому перечню аргументов можно лишь добавить тесную смысловую взаимосвязь с такими уголовно-правовыми понятиями, как ответственность, преступление, вина и т. д., что в совокупности исключает сомнения в юридической природе понятия «невменяемость». Оно порождено потребностями правосудия и теряет смысл вне решения задач, стоящих перед следствием и судом. Уже поэтому есть основания воспринимать его присутствие в выводах эксперта как выход последнего за пределы своей компетенции. Поэтому естественно, что указанные авторы пытаются разграничить компетенции психиатра-эксперта и юриста, проведя разделительную линию не через критерии невменяемости, а непосредственно через статус самого понятия. При этом, критикуя идею С. Н. Шишкова о невменяемости как «особом правовом состоянии», они фактически разделяют его точку зрения на границы компетенции психиатра-эксперта.

Так, С. Н. Шишков (1983) утверждает, что понятия «психическое состояние» и «невменяемость» не идентичны на том основании, что первое существует объективно, а невменяемым человек признаётся. Эту признанную судом невменяемость он именует «особым правовым состоянием». Отсюда понятно, что невменяемость как психическое состояние в момент совершения деяния определяется экспертом, а как юридический факт — устанавливается судом. В понимании С. Н. Шишкова, определение невменяемости судом и есть констатация «правового состояния».

Ю. М. Антонян и С. В. Бородин (1987) указывают: «Объективное существование невменяемости означает, что в момент совершения лицом общественно опасного деяния она не могла быть «правовым состоянием», о ней суд даже не знал» (с. 117). Но похоже, что С. Н. Шишков этого и не утверждал. Напротив, он пишет: «Невменяемость как психическое состояние в момент совершения деяния не перестаёт быть именно психическим состоянием и не становится чем-то иным» (с. 30). «Изменится ли невменяемость по своим качествам от того, что её констатирует эксперт, следователь или суд, — пишут далее Ю. М. Антонян и С. В. Бородин, — думается что нет. Не изменится она и от того, что суд установит юридический факт невменяемости в момент совершения лицом общественно опасного деяния. Невменяемость от этого, как таковая, не превратится в «правовое состояние лица». Она станет юридическим фактом, который окажет влияние на правовое состояние этого лица. Иными словами, правовое состояние лица является последствием признания его невменяемым» (с. 117–118). Далее авторы пишут: «Ошибка, как нам кажется, состоит в том, что некоторыми авторами заключение эксперта-психиатра и решение следователя или суда по вопросу о вменяемости или невменяемости рассматриваются в одной плоскости без учёта специфики их деятельности, различия функций, задач, которые стоят перед ними. Между тем различие их функций и задач очевидно: эксперт-психиатр даёт заключение о вменяемости–невменяемости как сведущее лицо, а следователь и суд принимают решение по этому» (с. 157). Такого мнения придерживаются и другие юристы (М. Д. Шаргородский, 1955; В. К. Степутенкова, 1977; А. И. Галаган, 1986; Г. А. Михайлова, 1986).

Вряд ли эту позицию можно по существу отличить от позиции С. Н. Шишкова, за тем лишь исключением, что он называет правовым состоянием признанную судом невменяемость, а Ю. М. Антонян и С. В. Бородин признание невменяемости судом называют установлением юридического факта, который далее влияет на правовое состояние лица. Но и это различие исчезает, если обратиться к утверждению С. Н. Шишкова (1995) о том, что судебный эксперт даёт «заключение по факту». Очевидно, что в этом случае судья от эксперта отличается лишь тем, что он наделён правом устанавливать юридический факт, но не имеет специальных знаний для того, чтобы установить то, что затем будет названо таким юридическим фактом. В свою очередь эксперт имеет специальные знания для этого, но не имеет права назвать то, что он выявит, юридическим фактом. При этом и экспертом для установления невменяемости, и судом для превращения её в юридический факт используются одни и те же материалы.

Описанный подход, таким образом, отнюдь не разграничивает компетенции психиатра и юриста, если не сказать, что ещё более запутывает их взаимоотношения. Его авторы не учитывают, что установление будь-то юридического факта или «правового состояния» есть ничто иное, как формальный акт признания нарушения нормы права данным лицом. А такое, не противоречащее объективной истине, признание может быть лишь в том случае, если нарушение нормы права данным лицом имело место в действительности. Причём в равной мере это касается как физической причинной связи между лицом и деянием, так и психической. Поэтому можно спорить, является ли «правовым состоянием» болезненная неспособность лица в период совершения деяния отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими до того, как об этом узнал суд, или нет, ясно одно, как болезненное, так и неболезненное психическое состояние лица в социальном смысле будет различаться в зависимости от того, совершено ли им социально полезное (нейтральное) деяние или общественно опасное.

Приведённая позиция завершает и исчерпывает возможности разграничения компетенций психиатра-эксперта и юриста при решении вопросов вменяемости–невменяемости, базирующегося на принятом определении невменяемости как психического состояния и официальном толковании её критериев. Иными словами, её суть можно выразить как признание существования вменяемости–невменяемости в двух формах: de facto и de jure. Первая относится к компетенции психиатра, вторая — к компетенции юриста.

В крайней оппозиции к официальной точке зрения на право психиатра-эксперта давать заключение о вменяемости–невменяемости находился Б. А. Протченко. В ряде своих работ он категорически отрицал такое право за психиатром-экспертом, считал подобную практику выходом эксперта за пределы своей компетенции, хотя аргументация его позиции не отличалась безукоризненностью. Так, он полагал, что «роль психиатра-эксперта ограничивается дачей заключения о психическом состоянии лица, способности его в определённое время руководить своими действиями или отдавать себе в них отчёт», и далее, — «Функции эксперта-психиатра ограничиваются здесь дачей заключения, соответствующего его профессиональным знаниям, — о состоянии психики лица во время совершения деяния, вопрос же о виновности и ответственности решает только суд» (Б. Протченко, А. Рудяков, 1989).

Сопоставляя эти определения функции психиатра-эксперта, прежде всего следует отметить их существенные различия. Сравнение с формулой невменяемости показывает, что в первом определении не упоминается общественно опасное деяние, а во втором опущен психологический критерий. Если же оба определения совместить, то они, взаимно дополняя друг друга, полностью совпадают с тем, которым руководствуются психиатры, и с формулой невменяемости, данной законодателем.

В таком же объёме компетенцию психиатра-эксперта определяют и другие психиатры и юристы, полагая, что эксперты в своём заключении должны указывать не только диагноз, но и разъяснить, могло ли лицо по своему психическому состоянию во время совершения общественно опасного деяния отдавать себе отчёт в своих действиях и (или) руководить ими. А это означает ничто иное, как решение экспертом вопроса о вменяемости–невменяемости de facto, ибо к его компетенции в этом случае относится определение и медицинского и психологического критерия во время совершения лицом общественно опасного деяния, что полностью исчерпывает объём и содержание понятия «вменяемость–невменяемость».

Дискуссионный вопрос о разграничении компетенций психиатра и юриста в силу этого необоснованно упрощается и действительно низводится до спора о том, вправе психиатр применять в своём заключении юридические понятия «вменяемость–невменяемость» или нет. И какие бы при этом сторонами ни использовались в защиту своей позиции аргументы, они не меняют существа дела. Ведь совершенно очевидно, что решение одного и того же вопроса представителями различных наук не может быть совершенно идентичным по всем параметрам. Поэтому, когда, например, Р. И. Михеев (1983) пишет, что «хотя следователь, суд и эксперт решают по существу один вопрос, но подходят к нему с разных точек зрения, в разном объёме и решают разные задачи, каждый в пределах предоставленной ему законом компетенции» (с. 168–169), то возникает естественный вопрос о том, какой смысл вкладывается во все эти понятия. Попытка развести компетенции юриста и психиатра-эксперта через определение невменяемости как невозможности признания субъекта виновным и ответственным в силу определённых медицинских причин, также ничего не давало. Признание экспертом лица невменяемым лишало суд возможности признать его виновным и ответственным, т. е. все эти понятия идентифицировались.

Перспективу решения проблемы пределов компетенции психиатра-эксперта открывало выделение общественно опасного деяния в качестве юридического критерия вменяемости–невменяемости, предложенное и обоснованное рядом исследователей (А. А. Хомовский, 1967; Б. А. Протченко, 1987; Ю. С. Богомягков, 1989; В. Б. Первомайский, 1991). Его выявление и квалификация полностью находится в компетенции юристов. Более того, именно это обстоятельство и побуждает к разделению компетенций. Как совершенно справедливо отмечали критики концепции невменяемости, отождествляемой с психическим состоянием во время совершения общественно опасного деяния, совершение деяния лицом для эксперта как бы презюмировалось. Эксперт выносил своё заключение о вменяемости–невменяемости, исходя из тех данных, которые ему представляет следователь. Поскольку же экспертиза в большинстве случаев назначается в ходе расследования дела, а не тогда, когда следствие проведено в полном объёме, вывод эксперта о вменяемости–невменяемости может терять свою обоснованность в связи с уточнением или изменением тех или иных обстоятельств дела. Примеры, приведённые по этому поводу Б. А. Протченко (1987), достаточно красноречивы.

Становилось очевидным, что главное противоречие, обусловленное самой природой судебно-психиатрической экспертизы, состоит в том, что эксперту поручается определять психическое состояние субъекта именно во время совершения деяния, а окончательные данные по обстоятельствам деяния и поведению лица в этот период можно получить только в ходе судебного разбирательства. Тем не менее, от эксперта требуется, чтобы его заключение носило окончательный категорический характер.

Здесь уместно привести мнение Б. Протченко и А. Рудякова (1990), которые указывали: «Эксперты-психиатры обязаны руководствоваться исключительно своими специальными медицинскими знаниями и научными медицинскими критериями, а не приспосабливать заключение к предположениям следователя о происшедших событиях и действиях лиц… многие эксперты принимают за истину и кладут в основы своих выводов предположительные рассуждения органа расследования, содержащиеся в постановлении о назначении экспертизы задолго до завершения следствия. Редко в таких случаях эксперты оговаривают, что их заключение носит предварительный характер».

На один из способов разрешения этого противоречия указал Б. А. Протченко (1987), предложив перенести экспертизу в суд, чтобы эксперт непосредственно участвовал в исследовании материалов дела, характеризующих психическое состояние лица. Однако и это не разрешало главного вопроса, стоящего перед любой экспертизой: каким образом оградить заключение эксперта от влияния субъективных моментов, возможных ошибок следствия и суда, а также исключить возможность индуцирования суда выводом эксперта о вменяемости–невменяемости субъекта.

Оставался в связи с этим открытым вопрос о том, каким должно быть заключение эксперта-психиатра по форме, какие понятия он должен раскрывать в нём, какими терминами пользоваться. Ведь совершенно ясно, что если эксперт считает возможным решать вопрос о вменяемости, а не отказывается от проведения экспертизы ввиду недостаточности материалов, то принципиального значения не имеет, какой точности данные ему будут предоставлены. Важно, что выводы экспертом сделаны до того, как по этим данным судом будет принято окончательное решение. И что не менее существенно, оставалось не совсем ясным содержание понятий «специальные медицинские знания» и «научные медицинские критерии» применительно к судебно-психиатрической экспертизе.

Ближе всего к решению вопроса о пределах компетенции психиатра-эксперта подошёл Ю. С. Богомягков (1989). Он указал два признака юридического критерия: факт совершения лицом общественно опасного деяния, содержащего объективные признаки состава преступления, предусмотренного особенной частью УК, и совпадение во времени совершения лицом этого деяния и болезненного состояния его психики. Именно второй признак (совпадение во времени), при наличии всех прочих, является определяющим для возникновения понятий «вменяемость–невменяемость».

Аргументация, приведённая Ю. С. Богомягковым, совершенно верна. Отсутствие совпадения во времени совершения деяния лицом и его болезненного состояния, исключающего способность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими, исключает его невменяемость, т. е. лицо признается вменяемым. Верно и то, что трудно установить такое совпадение совершения деяния с временным расстройством психики, отличающимся непродолжительностью течения и то, что в течении хронических психических заболеваний наступают светлые промежутки, в которых лицо может признаваться вменяемым. Наконец, поскольку оба указанных признака относятся Ю. С. Богомягковым к юридическому критерию, логичным представляется и его вывод, что оба они устанавливаются следствием и судом. Но здесь и возникает вопрос: что же остаётся в компетенции психиатра? Этот вопрос Ю. С. Богомягкову не удалось разрешить.

Очевидно, что если совпадение во времени психического расстройства с совершением деяния отнесено к компетенции юриста, то это не может делать психиатр-эксперт. Однако Ю. С. Богомягков (1989), отдав решение этого вопроса юристам, оставил всё же за экспертами право определять психическое состояние лица во время совершения общественно опасного деяния. Он не обратил внимания на то, что эти вопросы идентичны и что таким же образом определяют компетенцию психиатра другие авторы, мнения которых приводились выше. Ничего не меняет и его утверждение, «что эксперты не должны констатировать невменяемость, так как они не компетентны устанавливать факт совершения общественно опасного деяния данным лицом и другие юридические признаки невменяемости» (с. 108).

Но ведь в том-то и дело, что, определяя психическое состояние субъекта во время совершения им деяния, эксперт тем самым исходит не только из факта его совершения данным лицом, но и из факта совпадения во времени совершения им деяния с болезненным состоянием его психики. Поскольку же все материалы эксперту представляет следствие и суд, то всё возвращается к исходной точке: либо заключение эксперта должно носить предположительный характер, что недопустимо, либо экспертное исследование переносится в суд. Но это не гарантирует независимость заключения от возможных ошибок и следствия и суда, не проясняет характер ответов эксперта на поставленные перед ним вопросы и, что самое главное, не освобождает его от роли научного судьи, решение которого зависит от того, будет ли доказана и в каком объёме причастность подэкспертного к инкриминируемому ему деянию.

Ю. С. Богомягков (1989) предлагает первый вариант, когда пишет, что только суд «имеет законные основания сделать вывод о невменяемости, которая до вынесения определения судом только предполагается» (с. 108). Но именно эта позиция и подвергнута им же критике, когда он пишет, что решение вопроса о вменяемости–невменяемости «в юридическом смысле» понимается многими авторами только как оценка заключения эксперта-психиатра следователем или судом.

На основании данных литературы можно говорить о четырёх основных вариантах разделения компетенций психиатра-эксперта и юриста при решении вопроса вменяемости–невменяемости (табл. 5). Наиболее существенным недостатком всех приведённых точек зрения на объём компетенции психиатра-эксперта является то, что его обязывают устанавливать наличие медицинского, либо и медицинского, и психологического критериев во время совершения общественно опасного деяния, т. е. исходя из версии следствия. Очевидно, что это обстоятельство, как и отсутствие согласия относительно правомочности эксперта высказываться о вменяемости–невменяемости, требуют научного анализа.

Таблица 5

Основные точки зрения на пределы компетенции психиатра-эксперта при определении вменяемости–невменяемости

Авторы Компетенция психиатра Компетенция юриста
А. А. Говсеев, 1907 Устанавливает наличие медицинского критерия во время совершения общественно опасного деяния, не касаясь способности ко вменению Проводит логическую оценку суждений экспертов, критику и оценку заключений, решает вопрос о вменении
В. Х. Кандинский, 1890; Д. Р. Лунц, 1966; В. П. Сербский, 1907; Р. И. Михеев, 1983; С. Н. Шишков, 1983; Ю. М. Антонян, С. В. Бородин, 1987 Устанавливает наличие медицинского критерия во время совершения общественно опасного деяния и решает вопрос о вменяемости–невменяемости (de facto) Проверяет заключение эксперта и признаёт лицо вменяемым–невменяемым (de jure)
И. К. Шахриманьян, 1961; Б. А. Протченко, 1987, 1989 Устанавливает наличие медицинского и психологического критерия во время совершения общественно опасного деяния, не решая вопроса о вменяемости–невменяемости Проверяет заключение эксперта и принимает решение о вменяемости–невменяемости
Ю. С. Богомягков, 1989 Устанавливает наличие медицинского и психологического критерия во время совершения общественно опасного деяния, не высказываясь о вменяемости–невменяемости, которые предполагаются Устанавливает юридический критерий (факт совершения лицом опасного деяния), проверяет заключение эксперта и признаёт лицо вменяемым–невменяемым

Что касается объёма компетенции юриста, то общей позицией всех авторов является закрепление за ним права проверять и оценивать заключение эксперта. Расхождение же касается вопроса о том, принимает ли решение юрист о вменяемости–невменяемости, или только признаёт лицо вменяемым–невменяемым. Иными словами, является ли решение о вменяемости–невменяемости следствием умозаключений юриста или это формальный акт придания юридического значения соответствующему умозаключению эксперта.

Сопоставление приведённых точек зрения показывает, что ни один из предлагаемых подходов не гарантирует эффективное разграничение компетенций психиатра-эксперта и юриста в силу того, что в стороне остаётся главный вопрос: о предмете судебно-психиатрического экспертного исследования, сути понятия «специальные медицинские знания» применительно к судебно-психиатрической экспертизе.

2. Разграничение компетенций психиатра-эксперта и юриста при решении вопросов вменяемости–невменяемости в некоторых других странах

Аналогичные проблемы стоят и перед судебными психиатрами в других странах. Что касается пределов компетенции психиатра-эксперта, то в американской судебной психиатрии этот вопрос остаётся открытым. Некоторые специалисты считают, что психиатр должен принимать решение о вменяемости–невменяемости (J. M. Williams, 1961), другие полагают необходимым как можно более полно отразить клиническое состояние обследуемого. Сложность функции психиатра в суде M. T. Eaton (1958) видит в проблеме интерпретации юридических терминов, к которым он относит понятия insanity и sexual psychopath, как синонимов диагностической номенклатуры. По его мнению, психиатр должен соотнести «относительные концепции науки с абсолютными концепциями закона» и не только поставить диагноз, назвать его, но и ответить, что делать с этим лицом.

H. Weihofen (1962) указывает, что вопросы, которые ставятся перед экспертом, должны касаться только психиатрических знаний. Соответственно эксперт должен устанавливать только медицинские аспекты, устанавливать наличие или отсутствие психических расстройств. Он не может обвинять, определять природу и качество уголовно наказуемых действий, устанавливать правду–ложь, умысел, преступное намерение и пр. Задача психиатра: дать диагноз и указать, на основании чего он установлен (исследования, тестов, наблюдения, иных данных); указать природу и характер его болезни и прогноз; если болезнь имеется, то такова ли её степень, чтобы удовлетворять критериям закона для данной ситуации.

G. N. Miller (1979) полагает, что эксперт не должен навязывать суду какого-либо решения вменяемости. Психиатру не следует доказывать, что причиной какого-либо действия был бред. Но он может указать, что действие было совершено бредовым образом и тем самым предложить суду самому решить вопрос о невменяемости. С проблемой разграничения компетенции психиатра и юриста было связано и предложение начала 70-х годов о разделении процесса на две части. В первой части надлежало установить, что обвиняемый совершил данный криминальный акт, а во второй рассматривать вопрос о его ответственности, в том числе и с точки зрения его психического здоровья (J. Donelly, 1981).

Г. И. Каплан и Б. Дж. Сэдок (1994) указывают, что «практически такая вещь, как компетенция, или общая компетенции, отсутствует. Концепция компетенции имеет значение только в терминах задания, решения или процедуры, которая предстоит субъекту» (с. 471). Однако психиатры часто высказывают мнение о правомочности больного, только постановление суда превращает это мнение в решение.

В ФРГ J. Glatzel (1985) полагает, что задачей психиатра-эксперта является помощь суду в определении степени вины правонарушителя, как психически больного, так и имеющего те или иные отклонения в психической деятельности. В связи с этим обращается большое внимание на оценку степени патологичности мотивации преступных действий. Психиатр должен высказать своё мнение по вопросу вменяемости, определив на психологическом уровне способность больного предвидеть и управлять своими действиями к моменту совершения противоправных действий, а также констатировать действия, чуждые личности, т. е. пытаться доказать причинную связь между криминальным поведением и структурой личности субъекта.

Н. Недопил (1992) не считает мнение психиатра решающим в правовой системе. В компетенцию эксперта он включает разъяснения суду, где граница между здоровьем и болезнью, эмпирической нормой и отклонением от неё и где располагается данный конкретный случай. Эксперт может делать вывод о способности человека переносить нагрузки, о его компенсаторных возможностях, компетенции в тех или иных действиях и тем самым помочь осветить внутреннюю сторону совершения противоправного действия. Автор указывает на необходимость создания ясных рамок для суждения о невменяемости, границы которой пока условны, чтобы суд мог оценить заключение эксперта с точки зрения его компетенции.

К компетенции эксперта он относит три поисковые задачи. Первая — определение психических расстройств в период правонарушения и степень их выраженности.

Вторая — построение гипотезы о том, оказывало ли расстройство психики существенное влияние на поведение испытуемого в момент преступления, т. е. мог ли он сознавать в силу диагностированного у него расстройства психики отклонения своего поведения или была ли у него ограничена способность руководить своими действиями и в какой степени это было выражено в данном случае. Ответы на эти вопросы даются только гипотетически на основании клинических описаний.

Третья — определение степени вероятности выбранной психиатром гипотезы. И далее эта гипотеза с участием психиатра либо подтверждается, либо опровергается в суде.

В Норвегии эксперт должен оценить психическое состояние лица во время совершения им инкриминируемого деяния и ответить на вопрос об опасности совершения данным лицом нового общественно опасного деяния вследствие обнаруженной патологии (J. J. Stang, 1967). На этот вопрос отвечают также эксперты в Дании, Финляндии и Исландии. В Финляндии и Исландии эксперты дают заключение о вменяемости–невменяемости в отличие от других скандинавских стран, где эти термины не употребляются (С. Н. Шишков, 1983).

И. Гусар (1981) указывает, что в Венгрии достаточно частым и существенным вопросом судебно-психиатрической практики является вопрос о конкретном преступлении: достигает ли тяжесть нарушения сознания такой степени, которую при установлении вменяемости нужно принять во внимание и если да, то на основании каких слагаемых. В венгерском суде психиатр обязан давать заключение о вменяемости с учётом различной глубины расстройств сознания.

3. Некоторые итоги

Очевидно, что обращение к опыту других стран не проясняет пути решения спорных вопросов проблемы невменяемости и компетенции психиатра-эксперта, свидетельствуя о её интернациональности. Можно предположить, что общая неудовлетворённость существующим положением спроецировалась на те страны, в которых недостатки действующей парадигмы привели к явным злоупотреблениям психиатрией (Преданная медицина, 1997; С. Блох, 1998; Т. Хардинг, 1998).

Неудовлетворённость отсутствием чёткого разграничения компетенций психиатра и суда вылилось в резкую критику психиатров как в СССР, так и за рубежом. То, что эксперты дают заключения о вменяемости–невменяемости, т. е. по вопросам, не относящимся к их компетенции, воспринимается некоторыми юристами как «поползновение психиатров подменить суд и определять судебную практику по уголовным делам невменяемых». Более того, этот аргумент выдвигается как причина низкого качества предварительного расследования и осуществления правосудия, упрощенческого подхода к рассмотрению уголовных дел данной категории, нарушения процессуальных прав обвиняемого (Б. Протченко, 1987; Б. Протченко, А. Рудяков, 1989; В. И. Никандров, 1989).

М. Фуко (1991), рассматривая концепцию «социально опасного субъекта» в судебной психиатрии (преимущественно западных стран) XIX cт., обвиняет психиатров в настойчивых попытках занять своё место в механизме правосудия. По его мнению, психиатры обосновывали своё право на вмешательство в юридические дела не путём отыскания тысяч очевидных симптомов душевной болезни, которые наблюдались в большинстве своём при самых заурядных преступлениях, а настаивали на том, что существует форма невменяемости, которая проявляется только в совершении жестоких преступлений и ни в чём другом.

При всей резкости эта критика отражает объективное положение дел в рассматриваемой области знаний и, очевидно, не в последнюю очередь обусловливает планы Международной ассоциации судебных психиатров и психологов на создание Общеевропейского института экспертиз и разработку единых для Европы критериев невменяемости и недееспособности (Т. Б. Дмитриева, С. Н. Шишков, 1991).

В проблеме разграничения компетенций психиатра и юриста присутствует ещё один аспект. В настоящее время в представлении обвиняемого признание его вменяемым (невменяемым) и ответственным (неответственным) персонифицируется не с судом, а с экспертом, что, с одной стороны не способствует достижению целей правосудия, а, с другой — представляет прямую угрозу для эксперта. В этом плане характерным примером является т. н. «витебское дело». Эксперты-психиатры указали в акте экспертизы, что «в период правонарушения Адамов патологической мотивацией не руководствовался… (значит руководствовался мотивацией психологической — В. П.), в памяти сохранял основные обстоятельства содеянного… (значит сам и содеял — В. П.)» и признали его вменяемым.

Суд использовал заключение экспертизы не для разрешения своих сомнений во вменяемости подсудимого (этот вопрос уже был решён экспертизой), а как одно из доказательств его виновности, отметив в приговоре: «Во время проведения судебно-психиатрической экспертизы Адамов, признавая свою вину в изнасиловании и убийстве, рассказал об этом врачам-психиатрам» (И. Гамаюнов, 1991). Как сейчас известно, будучи невиновным, Адамов был осуждён на 15 лет.

Очевидно, что своим заключением психиатры способствовали судебной ошибке. Одной из её причин явилось игнорирование того обстоятельства, что в качестве косвенного доказательства для обоснования в приговоре выводов по субъективным моментам преступления может использоваться лишь заключение экспертов, данное ими в пределах своей компетенции (В. И. Гончаренко с соавт., 1987).

Исследование исторического аспекта формирования представлений о вменяемости–невменяемости и пределах компетенции психиатра-эксперта при их определении показывает противоречивость и неоднозначность этого процесса, с одной стороны, и непосредственную обусловленность уровнем развития науки и запросами общества с другой. В целом к 60-м годам сформировалась достаточно стройная концепция вменяемости–невменяемости. Невменяемость характеризовалась двумя критериями: медицинским и психологическим (юридическим). Соответственно этому установилась точка зрения на компетенцию психиатра-эксперта, который определял у подэкспертного наличие медицинского и психологического (юридического) критерия во время совершения им общественно опасного деяния, а суд проверял заключение эксперта и превращал его в своё судебное решение. Поскольку, назначив экспертизу, суд так или иначе принимал заключение экспертов (то ли первичной, то ли повторной экспертизы), оказывалось, что de facto вопрос о вменяемости–невменяемости решался экспертами, суд же решал его de jure.

Такая постановка вопроса, при отсутствии эффективной методики оценки заключения эксперта, ставило суд в зависимое положение и существенным образом влияло на его решения, особенно в случае расхождения заключений экспертов, при проведении повторных экспертиз, когда суд должен был самостоятельно решить, какому из заключений отдать предпочтение.

Это обстоятельство актуализировало поиск юристами собственных юридических критериев невменяемости с целью создания уголовно-правовой теории вменяемости–невменяемости и известного дистанцирования от медицинского аспекта этой проблемы, который оставался бы в пределах компетенции психиатра-эксперта. Выделение в качестве юридического критерия вменяемости–невменяемости факта совершения лицом общественно опасного деяния поставило вопрос о критическом анализе парадигмы, существующей в этой области психиатрических знаний, прежде всего с точки зрения чёткого разделения компетенций психиатра и юриста. Попытки и психиатров, и юристов сделать это пока не увенчались успехом. Можно указать на три основные причины.

Первая состоит в идентификации понятий, объёмы и содержание которых в действительности не совпадают. К ним относятся «вменяемость–невменяемость» и «способность отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими», а также «решение суда» и «утверждение судом решения эксперта».

Вторая состоит в линейном (горизонтальном) способе анализа взаимосвязанных понятий, при котором все они рассматриваются как рядоположные, будучи в действительности связанными между собой иерархически.

Третья причина состоит в отсутствии адекватного решения проблемы соотношения объёмов двух понятий, одно из которых (психическое состояние) разделено на три части (здоров — пограничное расстройство — психоз), а второе (юридическая оценка состояния) — на две (вменяем–невменяем).

Отсюда следует необходимость иного подхода, который должен учитывать:

Решение этих задач, в свою очередь, требует тщательного анализа процесса экспертного исследования, исходя из научно обоснованных представлений об объектах и предмете судебно-психиатрической экспертизы, её месте в рамках судебной экспертологии, разработки оптимальных форм изложения экспертных выводов, не допускающих выхода эксперта за пределы своей компетенции.

Изучение в историческом аспекте развития взглядов на проблему невменяемости и пределов компетенции психиатра-эксперта показывает, что основным внутренним движущим моментом научных поисков в этой области является системная природа понятия невменяемость, на котором тесно соприкасаются интересы психиатрии, психологии, юриспруденции.

Системная природа понятия «невменяемость» диктует необходимость обратиться к экспертной практике. Ведь именно в практике реализуются теоретические концепции, выдерживая пробу на научность. В практике осуществляется взаимодействие психиатра-эксперта и юриста, от эффективности которого полностью зависит третья сторона — обвиняемый. Коллизии, существующие между научными подходами, законодательством и экспертной практикой, материализуются в судебной психиатрии в конкретные экспертные, а затем и судебные решения, в определённые сроки лишения свободы либо в неопределённые сроки применения принудительной меры медицинского характера в психиатрической больнице. Ошибка в любую сторону трагична, поскольку в одном случае она уничтожает веру в справедливость, а в другом — порождает чувство безнаказанности. Пока ни судебная психиатрия, ни правосудие от таких ошибок не гарантированы.


Консультации по вопросам судебно-психиатрической экспертизы
Заключение специалиста в области судебной психиатрии по уголовным и гражданским делам


© «Новости украинской психиатрии», 2010
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211