НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  Невменяемость »
В. Б. Первомайский

Глава 3

ФОРМИРОВАНИЕ ВЗГЛЯДОВ НА КРИТЕРИИ НЕВМЕНЯЕМОСТИ

* Публикуется по изданию:
Первомайский В. Б. Невменяемость. — Киев, 2000. — 320 с.

«Мы должны проверять старые идеи, старые теории, хотя они и принадлежат прошлому, ибо это — единственное средство понять значительность новых идей»

Эйнштейн А. Собрание научных трудов. — М., 1967. — Т. 4. — С. 405.

1. Медицинский критерий

В настоящее время медицинским критерием невменяемости именуются четыре признака, изложенные в ст. 12 УК Украины: хроническая душевная болезнь, временное расстройство душевной деятельности, слабоумие и иное болезненное состояние. Исторически медицинский критерий определяется как первый в формуле невменяемости (Д. Р. Лунц, 1966). Как отметила Ц. М. Фейнберг (1946), содержание медицинского критерия изменялось в зависимости от развития самой психиатрии, принципов классификации и клинической оценки различных клинических форм. Поэтому с уточнением основных понятий и усовершенствованием методов диагностики получал новое содержание медицинский критерий, дающий суммарную оценку душевного расстройства, как основания невменяемости (с. 19).

Если быть точным, то необходимо указать, что понятие «критерии», применительно к формуле невменяемости, является приобретением советского периода развития судебной психиатрии. Старые авторы использовали в этом случае иные термины. Например, С. С. Корсаков (1954) писал: «Собственно действия врача-психиатра при производстве экспертизы сводятся к диагностике существования такой душевной болезни, которая является условием невменяемости и неправоспособности» (с. 613).

Фактически с начала нынешнего века судебная психиатрия знает три основных действовавших варианта медицинского критерия (см. табл. 1). В формуле 1903 г. психические расстройства подразделялись на болезни, состояния и умственное недоразвитие. В формуле 1926 г. уже чётко вычленяется главный признак — это понятие болезни, включающее в свой объём как собственно болезненные расстройства, так и состояния и умственное недоразвитие. Собственно болезни подразделялись на хронические и временные. Наконец, в формуле 1960 г. из группы иных болезненных состояний вычленяется слабоумие. Этот шаг законодателя нашёл поддержку среди психиатров, которые полагали, что такое расширение перечня психических расстройств показывает, «насколько важно правильно поставить диагноз психического заболевания или психического расстройства с тем, чтобы в дальнейшем отнести это состояние к одному из четырёх признаков медицинского критерия» (Е. Н. Маркова, И. К. Шахриманьян, 1962, с. 267). Хотя, надо отметить, некоторые юристы возражали против выделения слабоумия в качестве самостоятельного признака медицинского критерия (В. С. Орлов, 1958).

Анализируя содержательную сторону медицинского критерия, Д. Р. Лунц (1966) обращает внимание на два его наиболее существенных свойства. Первое — указание на болезненный характер расстройств психики. Второе — стремление охватить все их возможные формы. Это очевидно следует из его слов: «Основное назначение медицинского критерия заключается в том, чтобы его признаки охватывали все возможные формы болезненных расстройств психики  (с. 47).

Д. Р. Лунц считал наиболее существенной стороной признаков, объединённых медицинским критерием, вне зависимости от их обозначения, «не отличие их друг от друга, а то общее, что их объединяет и определяет вместе с тем сущность медицинского критерия невменяемости — указание на болезненный характер психических расстройств». И этот тезис им достаточно подробно обоснован в плане необходимости отграничения психических расстройств от неболезненных нарушений психической деятельности в виде аффективных реакций и алкогольного опьянения. На эти же особенности медицинского критерия указывал в своё время и В. Х. Кандинский.

Положение о болезненном характере расстройств психики не оспаривалось ни психиатрами, ни юристами. Хотя, по сути, здесь речь идёт не об одном, а о двух признаках, каждый из которых выполняет свою строго определённую функцию. Указание на болезненный характер расстройств отграничивает их от неболезненных, которые не исключают способности лица к вменению. Отсюда и наименование критерия — медицинский. Указание на расстройство именно психической сферы выполняет двоякую функцию. С одной стороны, отграничивает эти состояния от болезненных расстройств других органов и систем, которые не влияют на способность лица ко вменению. С другой — отграничивает психические расстройства, как субъективную причину невменения, от объективных, лежащих вне субъекта общественно опасного деяния.

Иначе дело обстоит со вторым свойством, на которое указал Д. Р. Лунц — охватить все возможные формы болезненных расстройств психики. Дело в том, что далее, ссылаясь на Н. С. Таганцева, который приветствовал «установление для различных состояний невменяемости обобщённых формул, могущих обнять разнообразные конкретные случаи невменяемости», Д. Р. Лунц (1966) пишет: «Как известно, в этом и заключается цель медицинского критерия, указывающего на конкретные условия, которые могут исключать вменяемость» (с. 47). Но поскольку один и тот же критерий не может выполнять одновременно функцию и общего, и конкретного, возникло противоречие в толковании содержательной стороны медицинского критерия. Если медицинский критерий относить к категории общего, тогда вполне достаточно было бы отразить это краткой формулой — болезненные расстройства психики и тем самым охватить их все. Если же медицинский критерий рассматривать в рамках категории конкретного, тогда необходимо возвратиться к перечневой системе условий невменения.

В принципиальном плане этот вопрос был решён благодаря усилиям В. Х. Кандинского и Н. С. Таганцева в Уголовном уложении, принятом в 1903 году. С введением в ст. 39 полного психологического критерия вопрос о том, создавать ли диспозицию нормы, определяющей условия невменения, казуистической или абстрактной, окончательно решился в пользу последней. Это предполагало отказ от перечисления видов психических расстройств, исключающих вменяемость, поскольку в психологическом критерии был выделен их наиболее существенный признак.

Отсюда следует, что медицинский критерий должен был бы содержать только обобщающие признаки психических расстройств. Уровень же обобщения должен определяться целью, которая преследуется введением в закон медицинского критерия. В полной мере соблюсти этот принцип законодателю не удалось ни в 1903 году, ни в последующем. Медицинский критерий невменяемости, в его нынешнем виде, можно рассматривать как попытку совместить два принципа, с одной стороны — дать общие признаки психической патологии, с другой — перечислить отдельные её виды. Поэтому с общими понятиями «хронические и временные душевные заболевания» сосуществует частное понятие «слабоумие», отражающее вполне определённую психическую патологию. В этом же перечне находится и предельно общее понятие «иные болезненные состояния», не имеющее определённого объёма и формально допускающее (в том виде, как оно изложено в законе) включение в него соматических расстройств. Отсюда и неудовлетворённость медицинским критерием и дискуссии по поводу объёма и содержания составляющих его элементов.

Содержание медицинского критерия, как он изложен в законе, представляет собой известный компромисс между юридическим и психиатрическим его пониманием. Если в отношении понимания медицинского критерия как обобщающего перечня психических болезней позиция юристов и психиатров совпадает, то в подходе к трактовке содержания медицинского критерия имеются существенные различия. Они обусловлены тем, что обобщение допускает различные уровни и может опираться на различные существенные признаки и свойства обобщаемых предметов и понятий их обозначающих. А это обстоятельство должно иметь в свою очередь определённые причины.

В связи с этим С. Н. Шишков (1983) отмечает, что «каждое употребляемое в определении невменяемости слово должно оправдываться необходимостью» (с. 34). И далее он указывает на два момента, обусловливающих выделение в медицинском критерии невменяемости групп болезней под самостоятельным наименованием.

Во-первых, когда медицинские признаки, положенные в основу группировки болезней, имеют самостоятельное юридическое значение для признания лица невменяемым.

Во-вторых, когда нет единого медицинского термина, способного охватить всё многообразие болезней, обусловливающих неспособность больного отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Право оценки медицинского критерия С. Н. Шишков отдаёт психиатрам и ограничивается предположением, что для медицинского критерия достаточно двух наименований: «психическая болезнь или иное болезненное состояние» (с. 34). Соответственно, имеющиеся в законе названия медицинского критерия представляются ему своего рода «архитектурным излишеством», поскольку при определении невменяемости содержат избыточную информацию (с. 39).

Эту точку зрения разделяет и Ю. С. Богомягков (1989), считая достаточным указания в медицинском критерии на психическую болезнь или иное болезненное состояние, поскольку только патологические изменения в психике можно рассматривать в качестве медицинского критерия невменяемости. При этом неболезненные расстройства психики не являются медицинским содержанием невменяемости, но должны учитываться при решении вопроса о виновности субъекта и назначении ему наказания. Поэтому автор предложил именовать медицинский критерий невменяемости психиатрическим.

Если принять позицию С. Н. Шишкова и Ю. С. Богомягкова относительно содержательной стороны медицинского критерия невменяемости, то тогда следует признать, что остальные признаки болезненных расстройств, указанные в законодательной формуле невменяемости (признак слабоумия и признак течения — хроническое или временное), не оправдываются необходимостью, что требует соответствующего доказательства. Кроме того, при таком подходе лишается оснований и нуждается в разъяснении утверждение Ю. С. Богомягкова о том, что медицинский критерий считается установленным, когда имеется диагноз психического заболевания.

И действительно, в других странах медицинский критерий формулируется по-иному и не содержит понятий «течение» и «иные психические расстройства». В США с 1984 г. медицинский критерий определяется как «тяжёлое психическое расстройство», не подразделяемое в законе на какие-либо клинические формы или группы заболеваний (Д. Монахан, С. Шах, 1991). Используемое в этих целях понятие «insanity» идентифицируется с понятием «психоз», который определяется как высокая степень нарушения контакта лица с действительностью (H. A. Davidson, 1962).

В ФРГ он включает в качестве рядоположных болезненное психическое расстройство, глубокое расстройство сознания, другие тяжёлые душевные отклонения (J. Glatzel, 1985).

В Венгрии закон учитывает в качестве медицинского критерия невменяемости такие «патологические состояния умственной деятельности, как душевные болезни, слабоумие, умственную деградацию, расстройства психики, деперсонализацию» (И. Гусар, 1981).

В Чехословакии используется общее понятие — душевное расстройство (Й. Погади, Л. Кочиш, Ш. Брайер, 1981).

Во Франции в формуле невменяемости понятие «деменция» заменено на «расстройство психики, которое лишало его понимания или контроля своих актов» и не содержит указаний ни на отдельные характеристики психических заболеваний, ни на понятие болезни (C. Jonas, 1993; R. Tollemer, 1993).

Между тем, проблема точного диагноза в судебной психиатрии самым непосредственным образом связана с содержательной стороной медицинского критерия невменяемости и имеет два основных аспекта: медицинский и юридический. Первый — охватывает комплекс обстоятельств, обусловливающих, с одной стороны, необходимость, а с другой — возможность установления точного психиатрического диагноза в условиях судебно-психиатрической экспертизы. Второй — отражает степень точности диагноза, необходимую для принятия судом решения о вменяемости–невменяемости субъекта.

В связи с этим высказываются две точки зрения. Представители одной из них (преимущественно юристы) полагают, что для экспертного решения вопроса о вменяемости точный диагноз не нужен, а достаточно констатации факта наличия психического расстройства, исключающего способность отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими. Их оппоненты считают развёрнутый диагноз обязательным для заключения о невменяемости.

Разделяя вторую точку зрения, Д. Р. Лунц (1966) считал точное определение психического заболевания необходимым не только с точки зрения медицинского, но и психологического критерия невменяемости, поскольку неспособность отдавать себе отчёт… обосновывается определёнными клиническими данными (с. 59). В этом он видел связь медицинского и психологического критериев невменяемости, полагая, что «судебно-психиатрическая оценка может быть осуществлена только на основе развёрнутого клинического диагноза. Поэтому стремление к возможно более точному определению характера болезненных нарушений является обязательным для заключения о невменяемости» (с. 59).

Известно мнение С. С. Корсакова (1954) по этому вопросу, сформулированное им в виде четвёртого правила судебно-психиатрической экспертизы: «Нередко эксперты грешат тем, что стараются во что бы то ни стало подвести душевное расстройство, которое они констатируют, к определённой форме болезни. Конечно, если это можно сделать с полной достоверностью, это следует сделать; но если этого сделать нельзя с достоверностью, то нечего об этом и стараться, так как в громадном большинстве случаев эксперта не спрашивают о названии болезни, а только о факте существования какого бы то ни было душевного расстройства в известное время. Выбрать подходящее название и в клинике не всегда легко, а тем более оно затруднительно в суде. Выбрать же какое-нибудь название ошибочно, врач, если ошибка его будет отмечена одною из сторон, дискредитирует всю свою экспертизу» (с. 614).

В. П. Котов и М. М. Мальцева (1983) весьма подробно исследуют медицинский критерий, а именно значение нозологической диагностики при решении вопроса о вменяемости. В итоге авторы приходят к выводу о том, что нозологический диагноз в психиатрическом аспекте имеет непостоянное значение для принятия решения о вменяемости и при оценке степени психических нарушений должен быть дополнен развёрнутым функциональным диагнозом с учётом данных о сохранности социальных функций испытуемого и результатов патопсихологической квантификации состояния.

Следует полагать, что авторы в функциональном диагнозе видят средство разрешения верно отмеченного ими противоречия, состоящего в том, что «нозологическая диагностика, с одной стороны, — это один из важнейших этапов экспертизы, без которого экспертное заключение утрачивает свою полноту и завершённость, а с другой — она не оказывает непосредственного влияния на вывод о вменяемости или невменяемости подэкспертного» (с. 20).

По их мнению, имеется два фактора, вынуждающих судебных психиатров пересматривать установленные соотношения между отдельными нозологическими формами и определённым решением вопроса о вменяемости. Это отсутствие стабильной нозологической систематики психических болезней и недостаточно постоянное содержание, вкладываемое в понятие той или иной нозологической единицы. Ко второму фактору относится патоморфоз, приводящий к изменению клинических проявлений и особенностей течения психических заболеваний, включая их тяжесть, а также к изменению соотношения их различных форм.

Динамика взглядов на содержательную сторону медицинского критерия связывается многими авторами с патоморфозом клиники психических болезней, изменением их течения, успехами терапии и реабилитации в психиатрии (Г. В. Морозов, Т. П. Печерникова, Б. В. Шостакович, 1983; Ф. В. Кондратьев, 1986; М. С. Доброгаева, 1990). В силу этого становилась всё более очевидной необходимость уточнения понятий, обозначающих в медицинском критерии отдельные группы психических расстройств. Рассмотрим их последовательно.

Первым элементом медицинского критерия является хроническая душевная болезнь. Д. Р. Лунц (1954) подводил под это понятие длительно протекающие психические заболевания с тенденцией к прогрессированию. Отмечая условность разделения психических расстройств, отражённых в медицинском критерии, Д. Р. Лунц показал, что понятие хронической душевной болезни, с точки зрения современных ему психиатрических знаний, не совпадает с понятием прогредиентности и неизлечимости. Он указывал, что к заболеваниям, предусмотренным этим признаком медицинского критерия, могут быть отнесены различные формы психических дефектов, резидуальные состояния при органических поражениях мозга и регредиентные, но длительные заболевания. Сюда же он относил приступообразные заболевания, оставляющие стойкий психический дефект, имея в виду такие заболевания, как шизофрения, эпилепсия, сифилис мозга, прогрессивный паралич, атеросклероз и др.

По мнению Е. Н. Марковой и И. К. Шахриманьяна (1962), к хроническим душевным болезням относятся прогрессивный паралич, шизофрения, атеросклеротический и старческий психозы, энцефалитические и инфекционные психозы с затяжным течением.

Г. В. Морозов (1988) в эту группу включает непрерывно или приступообразно протекающие психические заболевания, имеющие тенденцию к прогрессированию и приводящие к глубоким и стойким личностным изменениям — шизофрению, старческое слабоумие, пресенильные психозы, прогрессивный паралич и др.

Ю. Л. Метелица (1990) к категории хронических психических заболеваний относит шизофрению, эпилепсию, последствия органических поражений головного мозга, поражения головного мозга сосудистого генеза.

Рассматривая вопрос о вменяемости при шизофрении, традиционно относимой к хроническим душевным заболеваниям и имеющей наибольший удельный вес в группе экскульпированных лиц, Т. П. Печерникова и Б. В. Шостакович (1983) указывают, что конкретное решение о вменяемости при этом заболевании определяется динамикой, степенью прогредиентности, квалификацией отдельных расстройств как позитивных или негативных нарушений. С их точки зрения, «современное понимание шизофрении как болезни, проявляющейся широким спектром синдромов и форм течения — от грубопрогредиентных (злокачественных) до рекуррентных с практическим выздоровлением — позволяет говорить не только о необходимости дифференцированной экспертной оценки этого заболевания, но ставит под сомнение отнесение её к группе прогредиентных заболеваний, диагноз которых влечёт за собой безусловное заключение о невменяемости» (Г. В. Морозов с соавт., 1983, с. 27).

К такому выводу подталкивали и данные общей психиатрии о возможности длительных ремиссий при шизофрении (от 20 до 40 лет) с положительной социальной адаптацией, устойчивой трудоспособностью, сохранностью интеллекта, отсутствием прогредиентности т. н. психопато- и неврозоподобных расстройств, если они имеются (Э. Я. Штернберг, Е. К. Молчанова, 1972; В. Х. Янес, 1985).

В. Г. Козюля (1978) на основе анализа 140 литературных источников, касающихся исходов шизофрении, приходит к выводу об отсутствии единства взглядов на клиническое содержание понятия «благоприятный исход», так как оно объединяет целую группу состояний, именуемых как выздоровление различного характера: клиническое, практическое, социальное, с дефектом, полная ремиссия и т. п.

Такие же данные представлены Д. Е. Мелеховым (1981). Причём расхождения в позициях авторов от точки зрения, исключающей благоприятный исход при шизофрении до признания полного выздоровления объясняется не только различным подходом к разграничению дефектных и процессуальных симптомов и различными критериями оценки состояния выздоровления, но и серьёзными сомнениями в правильности диагностики шизофрении или, по крайней мере, в одинаковом подходе к постановке этого диагноза. Этот существенный методологический недостаток подобных исследований хорошо иллюстрируют «Материалы диагностического семинара по психиатрии» (1968), когда по одной истории болезни выставлялось 6–7 различных нозологических диагнозов, включая «психически здоров», и 4–5 различных клинических вариантов шизофрении.

Исходя из благоприятного прогноза т. н. неврозо- и психопатоподобной шизофрении, А. Е. Личко (1982) даже предложил объединить эту патологию в группу психопатофрении, выводя таким образом её за рамки шизофрении. А. Б. Смулевич (1982) предлагает ограничиться выведением этих расстройств за рамки понятия «душевное заболевание», что адекватно допущению возможности существования шизофрении в форме психоза и непсихотического, т. е. пограничного, расстройства.

В этих случаях естественна мысль не просто о ремиссии, а о практическом клиническим выздоровлении, вменяемости субъекта и сомнительности отнесения шизофрении к хроническим душевным заболеваниям. Аналогичная проблема стоит и перед западной психиатрией (J. Wyrsch, 1967; Э. Я. Штернберг, 1976; А. Пакаслахти, 1985).

J. E. Gudeman (1984) указывает, что личности с хроническими психическими болезнями имеют выраженные психические расстройства, характеризующиеся тяжестью, постоянством и неопределённой длительностью болезни, которая может медленно прогрессировать. К этой категории он относит шизофрению, выраженные аффективные расстройства, параноидные, шизоидные и пограничные психические расстройства, дегенеративные деменции сенильного и пресенильного типа, умственную отсталость.

Между тем при всей очевидной клинической обоснованности постановки вопроса о возможном клиническом выздоровлении при ряде психических заболеваний, традиционно включаемых в группу хронических, возникает существенное противоречие, остающееся, как правило, вне внимания исследователей. Как указывалось выше, основными признаками, характеризующими медицинский критерий является признак болезни и признаки её течения, которые в совокупности включают в себя и тем самым исчерпывают все известные виды психических расстройств.

Отсюда следует, что если шизофрения не является хроническим душевным заболеванием, то она должна быть отнесена к другим видам психических расстройств, предусмотренных законом (к временным расстройствам душевной деятельности, слабоумию, либо иным болезненным состояниям). Или, оставаясь в рамках психической патологии, должна быть признана недушевным заболеванием (как, например, невроз). Или должна быть выведена за пределы понятия «болезнь». Без исследования этого противоречия невозможно достичь терминологической точности, абсолютно необходимой в судебно-психиатрических экспертных заключениях. Пока же, по мнению М. С. Доброгаевой (1990), врачи-эксперты сознательно избегают формулировки «хроническое душевное заболевание» в тех случаях, где речь идёт о признании больных шизофренией вменяемыми в связи со стойкой ремиссией.

Одной из немногих работ на эту тему является статья Ф. В. Кондратьева (1983). Подробно анализируя содержание понятия «хроническая душевная болезнь», он полагает необходимым для судебно-психиатрических целей ограничить понятие «болезнь», включая хроническую, «динамическими состояниями, которые обусловлены патокинетическими факторами внутреннего саморазвития психопатологических расстройств» (с. 113). Такой подход, полагает автор, даёт возможность в медицинском критерии разделить состояния болезненные и неболезненные (врождённая умственная отсталость, психопатия и др.), которые снижают приспособляемость к среде и ограничивают свободу жизнедеятельности, но не обладают признаком саморазвития. Понятие «хроническое заболевание» связывается с продолжением его существования и развития после прекращения действия экзогенного фактора. Психический изъян, наблюдающийся после остановки заболевания, теряет при этом признаки хронического заболевания в судебно-психиатрическом смысле.

Такой подход к трактовке понятия хроническая болезнь, представляет интерес прежде всего потому, что он отражает имеющиеся клинические реальности, которые показывают необходимость различать психические расстройства и состояния с точки зрения их генеза, динамики, стадий и т. д. Однако представляется, что он не решает всех вопросов, а, напротив, порождает некоторые новые. Например, правомочно ли общемедицинское понятие болезни, являющееся одновременно и методологической категорией, определять в зависимости от частной медицинской дисциплины? Разделение отдельных состояний, предусмотренных медицинским критерием, на болезненные и неболезненные противоречит формуле невменяемости и толкованию закона, предусматривающим только болезненные состояния психики в качестве условия невменяемости.

Однако вне зависимости от способов определения понятия «хронический» с судебно-психиатрической точки зрения остаётся неясной его функциональная роль в формуле невменяемости. Ф. В. Кондратьев (1983) указывает: «Собственно для суда нет принципиального различия при определении невменяемости, какой из признаков медицинского критерия (хроническая или временная душевная болезнь) им используется, однако правильная квалификация состояния имеет значение для прогноза, а главное для выбора определяемых судом мер медицинского характера» (с. 13). К сожалению, этот тезис остался нераскрытым автором, поэтому содержание его неясно. Особенно если принять во внимание два обстоятельства.

Первое — наличие точки зрения о недостаточной оправданности «принципа целесообразности» экспертного решения, когда ставится знак равенства между понятием «вменяем–невменяем» и возможностью отбыть наказание в местах лишения свободы (Г. В. Морозов с соавт., 1983). Это означает, что если лицо, будучи в ремиссии, признано вменяемым, то хрупкость этой ремиссии, возможность обострения болезни в местах лишения свободы (прогноз) не должны влиять на экспертное решение.

Второе — отсутствие в законе указаний на какую-либо связь между назначением принудительной меры медицинского характера (её видом) и такими признаками психического заболевания, как хроническое или временное.

Что касается содержания понятия «душевная болезнь», Ф. В. Кондратьев приходит к заключению о необходимости сужения его до понятия психоза. Это закономерно следует из анализа причинно-следственного единства медицинского и психологического критериев, но лишь в том случае, если психологический критерий определяется первым. Это принципиальное положение, отличное от приводившейся выше традиционной точки зрения, Ф. В. Кондратьев видит в формуле невменяемости, согласно которой сначала устанавливается факт невозможности отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими, а потом выясняется, вследствие чего произошёл этот факт. Поэтому, видимо, оно не получило развития.

Между тем, перемещение в формуле местами указанных понятий совершенно не изменяет её смысла. Что изменится от того, если записать такую формулировку: «Не подлежит уголовной ответственности лицо, которое во время совершения общественно опасного деяния находилось в состоянии хронической душевной болезни, временного расстройства душевной деятельности, слабоумия или ином болезненном состоянии, в силу которого не могло отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими»? Изменение в формуле местами медицинского и психологического критерия не меняет характера причинно-следственных отношений между ними. Из этого следует, что необходимо искать иной признак, определяющий связь между ними, делающий принципиальной последовательность их выявления.

Содержание понятия «душевное заболевание» подвергли исследованию В. П. Котов и М. М. Мальцева (1989). Их позиция близка к позиции Ф. В. Кондратьева, хотя и отличается некоторой двойственностью и незавершённостью. Показывая исторические корни этого понятия, авторы справедливо указывают на необходимость различать «психическое расстройство» в широком смысле, характерное для всех больных, нуждающихся в компетенции психиатра, и «душевное заболевание» как такое его проявление, которое лишает человека способности совершать осознанные действия и нести за них ответственность. И уже в этом утверждении содержится решение поставленного вопроса, поскольку можно полагать, что именно по состоянию указанной способности и следует различать «душевное» заболевание от «недушевного», но относящегося всё же к категории психических расстройств. Причём фактическая необходимость такого различения этих качественно противоположных состояний возникла отнюдь не тогда, когда удельный вес пациентов пограничного профиля среди учтённых больных стал наибольшим, а значительно раньше.

Можно полагать, что именно необходимость в таком разделении психических расстройств и душевных заболеваний послужила толчком к введению психологического критерия в формулу невменяемости в конце прошлого века. Другое дело, что эта проблема детально не исследовалась в судебной психиатрии и привлекла к себе внимание лишь в конце 80-х годов в связи с необходимостью законодательного решения ряда вопросов защиты прав душевнобольных.

В. П. Котов и М. М. Мальцева (1989), исследуя проблему и следуя внутренней логике рассматриваемых понятий, приблизились к её решению, однако в последний момент отказались от этого, указав, что широко употребляемые понятия «душевное заболевание, душевнобольной» не имеют определённого научного содержания и не могут использоваться в качестве профессиональных терминов. Возникает вопрос: разве отсутствие у лица способности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими не может быть определено как научное содержание обсуждаемого понятия? На наш взгляд, вполне может, ибо другого содержания у него просто нет. Но для этого обсуждаемое понятие должно быть распространено и на общую психиатрию. В. П. Котов и М. М. Мальцева высказываются об этом очень осторожно. Они полагают, что указанный критерий «может быть использован в общей психиатрии, где хотя и не решаются вопросы о вменяемости или дееспособности, вместе с тем понятие психического здоровья или, в данном контексте, отсутствие психического заболевания, несомненно предполагает сохранную способность «понимать» значение своих действий или руководить ими» (с. 146).

Но дело в том, что общая психиатрия призвана решать вопрос о разграничении психозов и пограничных состояний, которые очевидно различаются по способности лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. И тут возникает новая проблема: о соотношении понятий «душевное заболевание», его глубины и тяжести с трудоспособностью лица и с нозологической систематикой. Возможность различных по тяжести состояний в рамках одной нозологической формы, будь то эпилепсия или шизофрения, приводят авторов к убеждению о крайней неустойчивости и изменчивости границ понятия «душевное заболевание», а отсюда и вывод о его несостоятельности. И здесь мы сталкиваемся с той же проблемой: необходимостью соотнесения двух понятий, объём одного из которых делится на три части (здоров — пограничное состояние — психоз), а второго — на две (способен — неспособен отдавать себе отчёт…).

Н. А. Алиев (1990) считает нецелесообразной мысль, высказанную В. П. Котовым и М. М. Мальцевой о необходимости отказаться от понятия «душевное заболевание» и предлагает оставить его только для обозначения психозов, «а остальные психические расстройства называть психическими заболеваниями», выводя тем самым психозы за пределы понятия «психические заболевания». Однако тут же строкой ниже Н. А. Алиев соглашается с мнением А. В. Снежневского о распространении понятия «психические болезни» на все расстройства, относящиеся к компетенции психиатра, следовательно и на психозы.

Интересно отметить, что с аналогичными проблемами сталкивается американская психиатрия при необходимости определения понятия «психическое заболевание». Д. Монахан и С. Шах (1991) приводят несколько таких определений. Так, согласно закону штата Массачусетс (1971), «психическое заболевание означает существенное расстройство мышления, настроения, восприятия, ориентировки или памяти, приводящее к серьёзному нарушению суждений, поведения, понимания реальности и способности удовлетворять основные жизненные потребности». Согласно определению Американской психиатрической ассоциации, тяжёлое психическое расстройство является «болезнью, заболеванием, органическим мозговым расстройством или другим состоянием, которое существенно нарушает мышление, восприятие реальности, эмоциональные процессы или суждения, или существенно нарушает поведение, что выражается в действиях, совершённых в последнее время». Как полагают указанные авторы, «тяжёлое психическое расстройство в основном соответствует психотическому расстройству».

В проекте Свода принципов и гарантий защиты психически больных лиц и улучшения психиатрической помощи, подготовленном комиссией по правам человека ООН (Л. Гостин, 1991), психическое заболевание определяется как «расстройство мышления, потеря душевного равновесия, безволие, расстройство восприятия, ориентации или памяти, которые в значительной степени нарушают суждение или поведение». Тяжёлое психическое заболевание означает «значительное расстройство мышления, потерю душевного равновесия, безволие, расстройство восприятия, ориентации или памяти, которые серьёзно нарушают суждение или способность осознавать или оценивать реальность, или нарушают поведение».

Из изложенного следует, что каждый из элементов понятия «хроническое душевное заболевание» не имеет чёткой трактовки и не может однозначно интерпретироваться как определённая нозологическая форма психического заболевания или их группа.

Второе место в ряду признаков медицинского критерия занимают временные расстройства душевной деятельности. В кодексах целого ряда стран (США, ФРГ, Финляндия, Дания, Япония, Румыния, Польша, Чехословакия) это понятие отсутствует (М. С. Доброгаева, 1990). В отечественной судебной психиатрии в эту группу включают кратковременные психические заболевания, заканчивающиеся выздоровлением. Сюда относят реактивные психозы, алкогольные психозы в форме делирия, галлюциноза, параноида, симптоматические психозы, исключительные состояния: патологическое опьянение, патологический аффект, пароксизмальные расстройства диэнцефальной природы с мгновенными нарушениями сознания и двигательной активности (Д. Р. Лунц, 1954; Г. В. Морозов, 1988). В отношении указанного перечня заболеваний между психиатрами, на первый взгляд, особых разногласий не было. Хотя определённая неудовлетворённость им всё же прослеживается.

Ф. В. Кондратьев (1986) считает временное расстройство душевной деятельности больше юридическим понятием, чем медицинским. По его мнению, оно должно отражать только два признака: наличие душевного расстройства в момент деяния и отсутствие склонности к хронификации. Однако при этом остаётся неясным его юридическое значение. М. С. Доброгаева и Т. П. Печерникова (1989) отмечают, что в основе признаков медицинского критерия невменяемости нет единой классификации. Психические заболевания не всегда укладываются в две временные формы (хронические и временные расстройства).

Это дало основание авторам говорить ещё и о кратковременных расстройствах психической деятельности, имеющих в основе сумеречное помрачение сознания с целостной клинической картиной, как самостоятельной группе в рамках медицинского критерия невменяемости. В этом смысле параметр «временное расстройство» малоинформативен, не всегда соответствует вкладываемому в него содержанию, указывает М. С. Доброгаева (1990), предлагая заменить понятие «временное болезненное расстройство психической деятельности» на более адекватное с медицинской точки зрения — «острое психотическое состояние».

Таким образом, и с медицинской точки зрения наименование «временное расстройство душевной деятельности» не является точным. В нём есть и ещё один существенный дефект, а именно: понятие «болезнь» заменено понятием «расстройство», имеющим иной объём и содержание. В силу этого к временным расстройствам душевной деятельности вполне могут быть отнесены и аффективные реакции психически здоровых лиц, и физиологический аффект, как болезненное расстройство психики непсихотического уровня, при которых лицо однозначно признаётся вменяемым.

Третье место в перечне признаков медицинского критерия занимает слабоумие. Этим понятием объединяются все случаи различных по этиологии состояний стойкого снижения психической деятельности с поражением интеллекта, мышления, памяти и критики, необратимыми изменениями личности, выраженным нарушением или невозможностью социального приспособления (Г. В. Морозов, 1988). Необходимость выделения слабоумия в качестве отдельного признака медицинского критерия остаётся неясной и с медицинской, и с юридической точки зрения. Исходя из болезненной природы слабоумия, хронического течения и отнесённости его к психической сфере, можно утверждать, что понятие «слабоумие» поглощается категорией «хроническое душевное заболевание».

Наконец, завершают перечень признаков медицинского критерия иные болезненные состояния. Под ними понимаются такие состояния, которые не являются психическим заболеванием в узком смысле слова, но представляют всё же те или иные болезненные нарушения психической деятельности (Д. Р. Лунц, 1954; Г. В. Морозов, 1988). В эту группу включали психопатии, психический инфантилизм, некоторые случаи глухонемоты. Сюда же одно время относили врождённую умственную отсталость (Д. Р. Лунц, 1954), которая затем была отнесена к группе слабоумия, и абстиненцию при наркоманиях (И. Ф. Случевский, 1957), в последующем выведенную за рамки медицинского критерия невменяемости. Б. В. Шостакович (1993) полагает возможным включить в эту группу и парафилии, как самостоятельный вид патологии, оказывающей существенное влияние на поведение человека.

Между тем нельзя не отметить, что в законе иные болезненные состояния не отнесены однозначно к психике и формально могут предполагать любое соматическое или неврологическое заболевание. Попытка устранить эту нечёткость сделана в проекте нового УК Украины, где этот признак в ст. 15 сформулирован как «иное болезненное состояние психики».

Приведённые данные свидетельствуют о том, что перечни психических расстройств, обладавших теми или иными признаками медицинского критерия, предусмотренными законом, не являются исчерпывающими и не охватывают всего их многообразия, как это следовало ожидать, исходя из признаваемой всеми роли медицинского критерия в формуле невменяемости. Ни под один из предусмотренных признаков не подпадают, например, неврозы и т. н. неврозо- и психопатоподобные расстройства травматического, инфекционного или сосудистого происхождения.

Не упоминаются в рамках медицинского критерия расстройства психики в виде синдромов общего нарушения сознания. Отдельные признаки медицинского критерия не являются абсолютными для определённых нозологических единиц. В результате ряд заболеваний в разные периоды своего течения могут быть отнесены или к временным, или к хроническим душевным заболеваниям. В части же случаев такую отнесённость вообще трудно определить, как это имеет место при эпилепсии и МДП, а в последнее время и при шизофрении. В силу этого спор об отношении той или иной нозологической формы к определённому признаку медицинского критерия превращался в академический, теряя практическую основу применительно к решению основного вопроса судебной психиатрии — определению вменяемости–невменяемости. Остаётся неясным функциональное назначение различных признаков болезненных состояний или групп психических болезней, отражённых в формуле невменяемости.

Изучение формирования взглядов на содержание медицинского критерия невменяемости обнаруживает известную фрагментарность этого процесса, обусловленную отсутствием согласованных представлений о критериях разграничения различных уровней психической патологии (непсихотического, психотического, болезни, предболезни, здоровья, клинического и доклинического) (C. J. Rich, 1978; А. К. Анофриев, 1991; Л. К. Хохлов, 1994). Это позволяет предполагать, что исследование содержательной стороны медицинского критерия малоперспективно вне всей системы понятий, характеризующих проблему невменяемости, и в первую очередь, вне связи с психологическим критерием.

2. Психологический критерий

Системный метод предполагает не только выявление всех элементов системы, но и установление принципов их взаимосвязи. Психологический критерий не составляет в этом отношении исключения. Формальная сторона этого вопроса исчерпывающим образом решена ещё В. Х. Кандинским (1890). Он определил психологический критерий как общий, способствующий взаимопониманию психиатра и юриста — с одной стороны, и как обобщающий, охватывающий собой различные частные случаи болезненных психических расстройств, исключающих вменяемость. Он же указал на такое существенное свойство психологического критерия, как его прямое отношение к степени расстройства психической деятельности, а отсюда и на его тесную взаимосвязь с медицинским критерием.

Все эти аргументы приводятся во многих последующих работах и практически в неизменном виде дошли до нашего времени, как и те вопросы относительно психологического критерия, которые не были разрешены В. Х. Кандинским в силу различных причин. Это, прежде всего, вопросы о содержательной стороне психологического критерия, о принципах взаимосвязи с медицинским критерием или, иными словами, о границе (её существенных признаках), которую определял психологический критерий, а также о соотношении объёмов понятий психологического критерия и невменяемости.

О существовании этих вопросов свидетельствует детальный анализ психологического критерия, проведённый Д. Р. Лунцем (1966). Повторяя и пытаясь развить аргументы В. Х. Кандинского в пользу психологического критерия, он сразу же наталкивается на имеющиеся в этом вопросе противоречия. Можно указать на два наиболее существенных из них. Так, Д. Р. Лунц указывает, что психологический критерий — «это обобщающий критерий, абстрагирующий конкретные клинические данные, которые свидетельствуют о таком болезненном нарушении отражательной деятельности головного мозга, которое исключает возможность поставить совершённое деяние в вину. Следовательно, основной целью юридического (психологического — В. П.) критерия является характеристика (обрисовка) нарушений психики, которые, по мнению законодателя, исключают вменяемость» (с. 61).

Но дело в том, что психологический критерий, действительно являясь обобщающим, сам по себе не содержит признаков болезненного нарушения деятельности головного мозга и отнюдь не указывает на них. Это значение он приобретает только в совокупности с медицинским критерием, поглощаясь последним. В этом случае он теряет значение психологического критерия, превращаясь в медицинский и затем, будучи отнесённым к совершённому лицом противоправному деянию — в невменяемость.

Это однозначно следует из мысли Д. Р. Лунца о том, что психологический критерий «более всего необходим в так называемых сомнительных случаях, трудных для диагностики и судебно-психиатрической оценки, а не там, где уже диагноз определяет невменяемость, как это имеет место в случаях нелеченого прогрессивного паралича, остро протекающей шизофрении или при имбецильности» (с. 62). Этот тезис, констатирующий реально существующие клинические факты, неизбежно порождает и вопросы. Например, значит ли, что при определённых видах психических расстройств надобность в психологическом критерии отпадает? Есть ли он вообще и если есть, то в чём выражается?

Очевидно, можно считать, что в подобных случаях психологический критерий поглощается медицинским. Но тогда в «так называемых сомнительных случаях» психологический критерий выступает как некая самостоятельная категория и определяется по каким-то признакам, отличным от клинических. В таких случаях эксперты, установив клинический диагноз, «говорят о столь значительной степени психических изменений, что они исключают возможность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими» (с. 64). Естественно возникает вопрос: чем в таком случае определяется эта степень, по каким признакам и почему они не находят отражения в диагнозе заболевания?

Между тем, по данным А. Хомовского (1967), в 77% заключений СПЭ эксперты вообще не прибегают к психологическому критерию. Выводы составляются по упрощённой схеме: обследуемый болен душевной болезнью, следовательно, он невменяем. При этом в акте нет сведений, на основании которых эксперты пришли к выводу о наличии или отсутствии психопатологических расстройств. Есть лишь их перечень, но нет доказательств их объективного существования. Не раскрывается связь между психическими нарушениями и ООД.

Можно указать и ещё на одно противоречие. Приведу цитату полностью: «Правильное понимание юридического (психологического — В. П.) критерия, представляющего в абстрактной форме степень (тяжесть) болезненных расстройств, выражающихся в конкретных клинических симптомах, устраняет возможность разрыва между клинической картиной и её судебно-психиатрической оценкой. Тем самым ещё раз подтверждается и единство обоих критериев невменяемости — медицинского и юридического. В соответствии с этим в актах судебно-психиатрической экспертизы заключение о вменяемости или невменяемости нередко аргументируется степенью психических изменений» (с. 64).

В первой части приведённой цитаты высказана мысль, которая не оценена в должной мере до настоящего времени как содержащая ключ к пониманию взаимосвязи медицинского и психологического критерия. Фактически в ней утверждается, что психологический критерий (степень тяжести расстройства) проявляется через клинические симптомы, может быть познан только через них и, значит, теряет своё самостоятельное значение, как не имеющий иных признаков, кроме клинических. Только так может быть понят тезис о единстве медицинского и психологического критериев. Однако здесь же, во второй части цитаты, утверждается нечто иное. Если следовать мысли о действительном единстве медицинского и психологического критериев, то аргументация невменяемости степенью психических изменений, не нашедших отражения в клинических признаках, оказывается не только нелогичной, но и просто невозможной.

Налицо два различных подхода к содержательной стороне психологического критерия, которые не могут сосуществовать одновременно и должны быть как-то согласованы. Не проясняет это положение и утверждение Д. Р. Лунца о том, что психологический критерий «характеризует психическое состояние в целом, а не нарушение отдельных психических функций. Он не определяется каким-либо отдельным признаком, который можно было бы установить подобно другим симптомам в рамках того или иного психического заболевания для исключения вменяемости. Вопрос о вменяемости или невменяемости решается применительно к юридическому критерию, а не путём его «отыскивания» (установления) в ряду других патологических проявлений» (с. 62). Всё ли достаточно ясно в приведённых утверждениях?

Если психологический критерий, как критерий общий, характеризует психическое состояние в целом, то целое не может быть познано иначе как через исследование и конкретизацию его отдельных частей. Если психологический критерий не определяется каким-либо отдельным признаком, то является ли таким бредовая идея или галлюцинаторные проявления, диагностики которых достаточно для утверждения о неспособности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими даже без установления нозологической природы этих болезненных проявлений? Означает ли фраза: «применительно к психологическому критерию» то, что одно и то же состояние, выраженное в одинаковых клинических понятиях, может быть истолковано в одних случаях как экскульпирующее обстоятельство, а в других — нет, и если такое решение возможно, то чем оно обусловлено?

Очевидно, что вопросов возникает больше, чем ответов, и все они в конечном итоге сводятся к трактовке сущности, содержательной стороне психологического критерия. Попытки определить её предпринимались и юристами, и психиатрами. Причём первых этот вопрос — о содержательной стороне психологического критерия — интересовал ещё до введения его в формулу невменяемости. Это обстоятельство отмечает И. К. Шахриманьян (1958), подробно анализировавший понятие невменяемости в трудах дореволюционных юристов и, в частности, Н. С. Таганцева. Последний же указывал: «Виновником преступления может быть только лицо, находящееся в состоянии вменяемости и совершающее преступление при наличности всех условий вменения. Условия же, требуемые вменяемостью, заключаются, с одной стороны, — в способности сознавать совершаемое, свои действия и отношение к обществу, и, следовательно, в способности сознавать дозволенное и недозволенное законом, а с другой стороны, — в силе и способности следовать этим сознанным им предписаниям и требованиям закона; условия вменения — возможность применять эти способности к отдельным совершаемым этим лицом фактам» (цит. по И. К. Шахриманьян, 1958).

Фактически в этой цитате отражена и интеллектуальная, и волевая часть психологического критерия. Если принять во внимание, что она относится к 1870 г., то можно с уверенностью говорить, что потребности юридической практики, проистекающие из конкретной необходимости принятия судебных решений в отношении душевнобольных лиц, значительно опережали возможности психиатрии их разрешать. В этот период времени только начинает формироваться естественнонаучный взгляд на проблему сознания, самосознания, т. н. свободы воли.

В 1866 г. отдельным изданием выходит книга И. М. Сеченова «Рефлексы головного мозга», а в 1881 г. — его «Учение о несвободе воли с практической стороны», явившееся ответом И. М. Сеченова критикам, ложно истолковавшим положения его книги. Интересно отметить, что в этой статье И. М. Сеченов (1952) называет Н. С. Таганцева своим почтенным другом и опирается на его авторитет при исследовании вопроса о несвободе воли. Этот факт объясняет сходство их позиций, базирующихся на признании закона причинности.

Если сравнить позицию Н. С. Таганцева с теми формулировками, которые в последующем отражались в законе, то легко убедиться в том, что поиск шёл преимущественно в направлении уточнения содержательных характеристик интеллектуальной части психологического критерия. Волевая часть осталась практически неизменной с момента её введения в формулу невменяемости и вплоть до настоящего времени. Причём в этом процессе совершенно очевидна аналогия с поиском характеристик медицинского критерия, когда объём понятия «душевные заболевания» заполнялся постепенно определёнными видами психических расстройств.

В ст. 39 Уголовного уложения (1903 г.) интеллектуальная часть психологического критерия включала невозможность понимания свойства и значения совершённого и отражала преимущественно юридический подход к проблеме, отталкивающийся от характеристик общественно опасного деяния. Состояние психики лица, таким образом, характеризовалось лишь одним словом — понимание. Указанная статья окончательно редактировалась Н. С. Таганцевым, который в 1874 г. указывал: «Рассматривая вменяемость, как способность совершать деяния, заслуживающие уголовную реакцию со стороны общества, мы тем самым указываем на главную характеристическую черту этого понятия — его зависимость от содержания идеи о наказании. Только сообразно с воззрением на характер и цель кары уголовной могут быть определены свойства деяния, её вызывающего, и при том, как свойства социальные, так и свойства естественные, характеризующие преступление, как продукт деятельности данного физического лица, при которых оно может считаться способным и неспособным на совершение таких действий» (цит. по И. К. Шахриманьян, 1958,с. 278).

Эти два элемента деяния (свойство естественное и социальное) и нашли отражение в интеллектуальной части психологического критерия в понятиях «свойство и значение совершённого». Вполне возможно, что под ними подразумевались признаки, характеризующие непосредственный и родовой объект посягательства (С. В. Бородин, 1991).

Однако более существенным для понимания направления развития представлений о содержании психологического критерия является то обстоятельство, что законодатель полагал возможным разграничить наличие или отсутствие понимания (а значит в конечном итоге и вменяемость–невменяемость субъекта) по каким-то определённым признакам, характеризующим деяние.

Вряд ли такой подход к вычленению содержательной стороны психологического критерия можно считать случайным. Иначе эти идеи просто не дошли бы до нашего времени. И тем не менее, такая формула, опирающаяся на характеристики деяния, явно входила в противоречие с клинической практикой, содержащей примеры понимания душевнобольным не только «свойства» совершённого, но и «значения», включая понимание его противоправности, предполагающей судебное преследование. Достаточно привести пример больного с паранойей, на который указывал С. С. Корсаков (1954) или больного с прогрессивным параличом из наблюдений В. Х. Кандинского (1890), чтобы показать недостаточную чёткость термина «понимание» для решения экспертных вопросов.

Д. Р. Лунц (1966) по этому поводу указывал: «Наличие у психически больного правильной ориентировки в окружающем, сохранность прежних знаний и навыков, совершение им отдельных правильных по своему проявлению поступков и даже осуществление хитро рассчитанного плана действий отнюдь не всегда говорит о его вменяемости» (с. 62). Это значит, что существует ещё нечто, определяющее невменяемость субъекта и в то же время не проявляющееся в его поведении и не отражающееся на понимании им происходящего и своих действий.

В ст. 10 УК УССР (1927) формулировка интеллектуальной части психологического критерия претерпела существенное изменение. Она утратила признаки, характеризующие деяние, а термин «понимание» был заменён на способность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Формула изменилась, акцент был перенесён с деяния на личность, а содержательная сторона осталась неясной, хотя, несомненно, в новой формулировке раскрывалось и конкретизировалось содержание прежнего термина «понимание».

Без прилагательного «правильное» или «неправильное» термин «понимание» представлялся достаточно абстрактным. Отражая принципиальное наличие связи между объектом и субъектом, он, тем не менее, не содержал указаний на качественную характеристику этой связи и главное — не упоминал субъекта деяния. В формулировке «отдавать себе отчёт в своих действиях» этот недостаток был устранён. В ней появилось понятие «себе» (Я), состояние которого и является главным условием возможности вменения.

Сейчас трудно установить, явилось ли это решение законодателя сознательным или интуитивным следованием логической схеме определения понятия. Скорее всего, второе. Об этом свидетельствует тот факт, что в последующем в литературе неоднократно поднимался вопрос о содержательной стороне психологического критерия, а исследовательская мысль упорно возвращалась к характеристике деяния как критерия определения способности лица отдавать себе отчёт в своих действиях. Причём диапазон толкований ограничивался уже известными понятиями.

Часть авторов продолжала настаивать на точке зрения, согласно которой неспособность лица отдавать себе отчёт в своих действиях — есть неспособность понимать фактическую сторону своих действий или их общественно-правовое значение (В. С. Орлов, 1958; А. А. Пионтковский, 1961). В защиту этого толкования психологического критерия использовался и такой аргумент, как доступность для понимания (В. С. Трахтеров, 1947), на что С. Н. Шишков (1983) справедливо возразил, что доступность и понятность рискуют обернуться различным смыслом, вкладываемым в это понятие каждым исследователем.

Сопоставляя понятия вменяемости и вины, Д. Р. Лунц (1966) делает вывод о том, что невменяемым делает больного нарушение способности осознать общественно опасный характер деяния и предвидеть его последствия. «Иначе говоря, — пишет Д. Р. Лунц, — речь идёт не только о понимании фактической стороны деяния, но, что самое главное, общественной опасности этого поступка, т. е. о понимании того значения, которое имеет данный поступок именно как преступление» (с. 63). И далее указывает, что способность отдавать себе отчёт в своих действиях подразумевает понимание общественной опасности поступка особенно при состояниях, проявляющихся интеллектуальной недостаточностью (дебильность, органические поражения центральной нервной системы, эпилепсия с изменениями психики, не достигающими выраженной деменции), а также при экспертизе больных с вялотекущими прогредиентными процессами, остающихся длительное время внешне сохранными и отличающимися относительной социальной адаптацией.

Однако всё ли в этой позиции очевидно и бесспорно. По данным литературы, у неё имеются как сторонники, так и противники. Так, С. С. Корсаков (1901, с. 659) полагал возможным говорить о вменяемости при наличии способности понимать свойство и последствия деяния.

В. П. Сербский (1895) считал, что способность ко вменению определяется пониманием противозаконности или свойства своего деяния и возможностью удержаться от поступка.

И. К. Шахриманьян (1958), анализируя взгляды Н. С. Таганцева по этому вопросу, высказывает несогласие с тем, что осознание своих действий и их последствий конкретным лицом есть способность сознавать «дозволенное или недозволенное законом», так как незнание материальных норм уголовного закона не может определять невменяемость конкретного лица. Отсюда отсутствие осознания лицом противоправности (преступности) своего деяния не означает признания его невменяемым. Но это же можно сказать и относительно общественной опасности деяния, предусмотренного уголовным законом, поскольку именно этим признаком и характеризуется преступление.

Следовательно, в качестве критерия невменяемости остаётся лишь способность осознания фактической стороны деяния. И это порождает весьма непростые вопросы: имеется ли такое осознание у больного с бредовыми идеями или аффективными расстройствами, при состояниях, проявляющихся интеллектуальной недостаточностью, и по каким конкретным признакам оно определяется?

Как и Д. Р. Лунц, С. Н. Шишков (1983) подходит к толкованию содержательной стороны психологического критерия невменяемости через сопоставление его с определением вины. Это даёт ему основание для утверждения, что с формально-юридических позиций содержащееся в литературе толкование не вполне соответствует законодательному определению вины, поскольку из текста ст.ст. 8 и 9 Основ уголовного законодательства следует, что виновным можно признать того, кто способен сознавать общественно опасный характер деяния и предвидеть его общественно опасные последствия. Это что касается интеллектуальной части психологического критерия.

Содержание волевого критерия рассматривается С. Н. Шишковым через понятие «непреодолимого влечения», в связи с чем он полагает более правильной формулировку «неспособность воздержаться от совершения деяния». Однако её применение оказывается весьма проблематичным, если учесть, что некоторые авторы к категории деяний невменяемого лица относят не только действие, но и бездействие (Ю. М. Антонян, С. В. Бородин, 1987).

Между тем, правильное понимание содержательной стороны психологического критерия имеет существенное значение для решения судьбы союза «или», соединяющего пока его интеллектуальную и волевую части. Д. Р. Лунц (1966, с. 68) этот вопрос решал однозначно, полагая, что в случаях невменяемости характеризуемые этими признаками нарушения психических функций существуют нераздельно и речь идёт лишь о преимущественном поражении той или иной стороны психической деятельности. Аргументация им своей позиции достаточно проста: «Поскольку психическая деятельность — это отражательная деятельность головного мозга, то и действия человека есть результат этой рефлекторной деятельности. Поэтому и в патологических условиях трудно допустить изолированную, вызванную болезнью невозможность руководить своим поведением, которая бы оставляла совершенно не затронутыми остальные стороны психической деятельности, в первую очередь мышление. Этому соответствует и опыт изучения психических расстройств при судебно-психиатрической экспертизе, который показывает, что болезненные расстройства регуляции поведения, исключающие вменяемость, служат выражением тяжёлых патологических нарушений всей психической деятельности. Именно это обстоятельство является одним из показателей тяжести психического заболевания и позволяет прийти к заключению о невменяемости».

Уже из сказанного следует, что оценка расстройств волевой деятельности субъекта не может осуществляться вне анализа состояния всей психической сферы. Нечёткость определения и соотношения понятий и возникающие в связи с этим противоречия хорошо иллюстрирует следующий пример. Р. И. Михеев (1983) определяет вменяемость как способность психически здорового лица сознавать общественную опасность своих действий и руководить ими во время их совершения в рамках данного состава преступления. Причём способность осознания противоправности (неправомерности) не входит в формулу вменяемости и не характеризует её содержание. Отсутствие, по его мнению, способности осознания противоправности совершённого деяния не свидетельствует о невменяемости лица и не исключает уголовной ответственности. И тут же страницей ниже Р. И. Михеев утверждает нечто прямо противоположное, указывая, что сущность вменяемости состоит в способности личности во время совершения преступления сознавать своё отрицательное отношение к охраняемым уголовным правом интересам социалистического общества.

Возникает естественный вопрос: существует ли различие между понятиями «осознание противоправности» и «осознание отрицательного отношения к тому, что охраняется уголовным правом». Очевидно, противоправность это и есть нечто отрицательное по отношению к закону, а значит, осознание противоправности и есть осознание такого отрицательного отношения. В этом случае определения вменяемости, данные Р. И. Михеевым, являются взаимоисключающими.

Приведённые примеры показательны в том отношении, что выявляют несостоятельность попыток дать определение понятиям вне системного подхода к анализу их объёма и содержания, к исследованию взаимосвязи их составных элементов. А нередко понятия просто подменяются без учёта их сущности.

Так, действующая парадигма невменяемости, в которой психологический критерий именуется юридическим, создаёт предпосылки для анализа и определения его не только психиатрами, но и юристами. Отсюда попытка связать его содержание с определёнными характеристиками противоправного деяния, как то противоправность, фактический характер, общественная опасность. Понятие «осознание» при этом смешивается с понятием «знание» и подменяется последним. При этом не учитывается системная природа феномена сознания, его качественная характеристика, исключающая при нарушении сознания возможность избирательного осознавания каких-то отдельных характеристик совершаемых действий.

Такой подход характерен и для психиатров, полагающих возможным признание душевнобольного вменяемым на том основании, что его деяние не обусловлено непосредственно его болезненными переживаниями. Нечёткость в определении характера взаимосвязи интеллектуальной и волевой частей психологического критерия приводит к утверждению о возможности ситуации, когда лицо с расстройством психики осознаёт свои действия, но не может руководить ими (Н. П. Дубинин, И. И. Карпец, В. Н. Кудрявцев, 1982).

Наиболее завершённую форму подобный подход к анализу психологического критерия невменяемости получил в попытке Р. И. Михеева (1983) выделить 4 варианта невменяемости.

При варианте А отсутствует способность осознавать свои действия и руководить ими, т. е. интеллектуальный и волевой признаки психологического критерия сочетаются с одним из вариантов медицинского.

При варианте Б лицо не осознаёт свои действия при известной сохранности волевого признака.

При варианте В отсутствует сознание общественной опасности деяния при наличии сознания их фактического характера и сохранности волевого признака.

И, наконец, при варианте Г сохраняется способность отдавать себе отчёт в своих действиях, но отсутствует способность руководить ими. В последнем случае в качестве клинических примеров автор приводит клептоманию, пироманию, морфинную абстиненцию, которые отсутствуют в судебно-психиатрической практике как причина невменяемости.

При всей умозрительности этой схемы, построенной на чисто механическом оперировании отдельными элементами психологического критерия невменяемости, она определённым образом перекликается с систематикой клинических психопатологических состояний в рамках невменяемости, которую дают Д. Р. Лунц и Ф. В. Кондратьев.

Критическому анализу подвергает психологический критерий Ю. С. Богомягков (1989). Он обоснованно исключает именование его юридическим на том основании, что этот критерий указывает на интеллектуальные и волевые способности лица, совершающего опасное деяние. А поскольку при невменяемости идёт речь о психически больном субъекте, то Ю. С. Богомягков полагает правильным именовать психологическим соответствующий критерий вменяемости. Он предлагает прежний психологический критерий переименовать в патопсихологический, полагая, что он показывает, каким образом болезненное состояние психики лица влияет на его общественно опасное поведение. «При наличии этого критерия, — утверждает Ю. С. Богомягков, — психическая болезнь лишает лицо способности сознательно относиться к своему деянию или регулировать своё поведение» (с. 108).

Из сказанного следует, что Ю. С. Богомягков также рассматривает критерии невменяемости как рядоположные и не учитывает того обстоятельства, что отсутствие способности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими есть не некая самостоятельная, а, напротив, неотъемлемая характеристика определённой категории психических расстройств. Кроме того, здесь возникает новая проблема.

Если совместить утверждение Ю. С. Богомягкова с содержательными характеристиками психологического критерия (в традиционном понимании), которые предлагают юристы, то патопсихологическим критерием придётся именовать болезненное расстройство способности лица во время совершения деяния понимать фактический характер и общественную опасность совершаемых действий. Но патопсихологические признаки есть и у лиц с пограничными психическими расстройствами, которые отнюдь не теряют способность понимать фактический характер и общественную опасность своих действий и признаются вменяемыми. Более того, такая способность формально сохранена и у целого ряда душевнобольных, которые, как указывалось выше, могут предпринимать меры защиты, планировать свои действия и предполагать возможность наказания за содеянное.

Всё это свидетельствует о том, что патопсихологический критерий не существует сам по себе, вне психиатрической нозологии и трактовать его можно только в её рамках. В противном случае к проблеме разделения компетенций психиатра-эксперта и юриста может присоединиться проблема разделения компетенций психиатра-эксперта и патопсихолога. Такой вывод легко сделать из утверждения Ю. С. Богомягкова о том, что в современных условиях собственно судебно-психиатрическая экспертиза должна быть комплексной — судебно-психиатрической и патопсихологической.

Рассматривая содержательную сторону психологического критерия, Ю. М. Антонян и С. В. Бородин (1987) также указывают, что «интеллектуальный признак свидетельствует о том, что лицо, совершившее то или иное конкретное действие, опасное для общества, не понимало фактической стороны своих действий или не могло осознавать их общественный смысл» (с. 114). Они возражают против мнения В. С. Трахтерова (1923) о том, что интеллектуальный признак должен включать противоправность деяния, как обстоятельство, которое лицо не осознаёт, «поскольку понимание противоправности может и не быть результатом психического заболевания или недостатка психики, а свидетельствовать лишь о незнании закона, что известно, не освобождает от ответственности». Авторы полагают, что включение противоправности наряду с общественной опасностью в интеллектуальный признак привело бы к их противопоставлению и путанице. Однако путаница в этом вопросе присутствует и без того. В приведённой выше цитате три понятия: «неосознавание», «непонимание», «незнание», имеющие различное содержание, используются как синонимы, что создаёт лишь видимость решения вопроса. Кроме того, понятия «фактическая сторона деяния», «общественная опасность» и «противоправность» фигурируют как рядоположные. Это следует из смысла рассуждений по этому поводу различных авторов, допускающих возможность раздельного осознавания каждого из указанных элементов деяния. Но чтобы это утверждать, необходимы доказательства, что психические расстройства могут проявляться нарушением способности осознавания отдельных свойств деяния, т. е. что душевнобольной не может, например, осознавать общественный смысл деяния, но сознаёт фактическую сторону или наоборот. Такими доказательствами психиатрия не располагает.

Ю. М. Антонян и С. В. Бородин (1987) полагают, что с точки зрения содержания психологический критерий имеет правовой и медицинский аспекты, решающие одну и ту же задачу: могло ли лицо при совершении деяния отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. При этом «выводы из результатов применения медицинского аспекта являются базой для применения правового аспекта психологического критерия» (с. 116). К сожалению, авторы не поясняют содержание этих понятий. Поэтому приходится лишь догадываться, как соотносятся медицинский критерий невменяемости и медицинский аспект психологического критерия. Если при этом помнить, что при невменяемости речь идёт об отсутствии психологического критерия (отсутствии способности отдавать себе отчёт…), то остаётся только медицинский критерий, в котором, в таком случае, нужно выделять правовой аспект, потому что именно медицинский критерий становится одним из оснований признания лица невменяемым.

В другой работе Ю. М. Антонян (1990) высказывается ещё более противоречиво. Так, по его мнению, если психические расстройства «непосредственно вызывают общественно опасные поступки, минуя психологию личности, то совершивший их должен считаться невменяемым, ибо именно в психологии «хранятся» его возможности оценивать и контролировать свои действия» (с. 47). И вместе с тем, Ю. М. Антонян полагает, что «…при любом психическом расстройстве, даже при выраженном психозе или стойком психическом дефекте, одновременно сосуществуют психическая патология и нормальное психическое функционирование» (с. 48). После такого утверждения остаётся только установить, что же именно определяет способность осознавать свои действия и руководить ими.

Естественно, что юристы не могли самостоятельно разрешить существующие здесь спорные вопросы, а лишь интерпретировали позицию психиатров. Однако неудовлетворённость содержательной стороной психологического критерия невменяемости высказывают и психиатры. Ф. В. Кондратьев (1983) полагает, что психологический критерий по своему содержанию излишне сконцентрирован на непосредственной невозможности лица понять свои действия, невозможности их предотвратить. «Даже больных с психозами, — указывает Ф. В. Кондратьев, — не характеризует тотальная неправильность всего поведения; многие их действия могут быть социально правильными, а социально опасные достаточно психологически понятными» (с. 16). Такой постановкой вопроса Ф. В. Кондратьев вплотную подходит к решению вопроса о содержательной стороне психологического критерия и почти определяет его наиболее существенный элемент — самосознание, о чём в своё время писал ещё В. Х. Кандинский (1890).

Ф. В. Кондратьев (1983) пишет о патологически искажённой ориентации места и роли своего «Я» в системе социальных связей и тем самым указывает на главное нарушение, лежащее в основе любого психического расстройства. Однако затем в своём понимании невменяемости он несколько отходит от Я-концепции, предлагая невменяемым признавать лицо, «совершившее деяние, обусловленное болезненным нарушением способности организовать своё поведение в соответствии с социально-психологическими обстоятельствами» (с. 17). Эта формула очевидно шире законодательной, поскольку включает в круг невменяемых лиц таковых, которые страдают непсихотическими формами психических расстройств, при которых поведение также дезорганизуется и не соответствует «социально-психологическим обстоятельствам», что и лежит в основе собственно диагностики этих расстройств.

Различная трактовка экспертами сущности юридического (психологического) критерия невменяемости обусловливает, по мнению Ю. Л. Метелицы (1992), расхождение экспертных заключений. Неясность формулы «невозможность отдавать себе отчёт в своих действиях…» он видит в отсутствии критериев степени, с какой человек должен быть неспособен к произвольной регуляции своего поведения, чтобы быть признанным невменяемым. Таким образом, акцентируется внимание только на количественном отличии признаков, определяющих вменяемость–невменяемость.

Б. В. Шостакович (1993) полагает, что современное изложение формулы невменяемости не несёт в себе однозначной содержательной трактовки и указывает на два варианта понимания юридического (психологического) критерия. Первый — традиционное понимание его как толкователя медицинского критерия, когда «учитываются только психопатологические изменения отдельных сторон психики, причём не всегда напрямую связанные с состоянием сознания и воли». Второй — когда «юридический критерий предполагает в первую очередь изменение сознания и волевого контроля поведения, который может быть нарушен вследствие каких-либо психических расстройств». Автор не пытается как-либо сопоставить эти позиции, хотя очевидно, что в обоих случаях речь идёт о взаимоотношении медицинского и психологического критериев.

В. П. Котов и М. М. Мальцева (1983) полагают, что общая форма, в которой психологический критерий сформулирован в законодательстве, затрудняет его прямое и доказательное использование. Преодоление этого недостатка возможно, по их мнению, если при решении вопроса о способности отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими прибегать к оценке более частных, конкретных компонентов психологического критерия, а именно «шире использовать данные о фактической адаптированности пациента, уровне его трудовой деятельности и степени сохранности коммуникативной функции» (с. 25).

Тем самым авторы предлагают использовать в судебной психиатрии концепцию функционального диагноза, разработанную во врачебно-трудовой экспертизе, с известной поправкой на специфику экспертизы судебно-психиатрической. Этим целям призвано служить и углублённое экспериментально-психологическое исследование, призванное «показать степень поражения одних и сохранности других психологических функций, а также наличие и стойкость компенсаторных механизмов» (с. 25). О необходимости использования функционального диагноза в судебной психиатрии пишут Ф. В. Кондратьев (1991), В. В. Горинов (1993). По мнению Ю. В. Попова (1991), психиатрический диагноз должен быть полифункциональным и тогда он целиком определяет экспертную оценку.

Между тем безусловно прогрессивная концепция функционального диагноза с её тремя принципами: деятельности, биографичности и системности (В. М. Воловик, 1985; Е. А. Щербина, С. И. Табачников и др., 1989) применительно к содержательной стороне психологического критерия не может быть механически перенесена в судебную психиатрию без решения целого ряда важных вопросов. К ним, прежде всего, относится вопрос о соотношении понятий нетрудоспособности и невменяемости, соотношении медицинской диагностики заболевания больного, выражающейся в соответствующих медицинских понятиях, отражающих симптомы, синдромы и нозологическую единицу, и диагностики социальной, лежащей в основе определения функционального диагноза. Наконец, как соотносятся функциональный диагноз со способность лица осознавать свои действия и руководить ими. Важно установить, разные ли это диагностические подходы, имеющие различный предмет исследования или их предмет един, но исследуется и выражается через различные системы понятий. Применительно же к теме настоящего исследования, прежде всего важна мысль о том, что психологический критерий может опосредоваться психиатрическим диагнозом. Рассмотрим эту взаимосвязь более подробно.

3. Взаимосвязь медицинского и психологического критерия

Определение взаимоотношения медицинского и психологического критериев невменяемости является едва ли не самым существенным моментом для понимания их содержательных характеристик и для самого определения понятий «вменяемость–невменяемость». Историческая логика выделения медицинского и психологического критериев способствовала выводу о том, что вначале в формуле невменяемости появился медицинский критерий, а затем психологический. Отсюда неизбежно следует вывод, что наличие двух оценочных факторов (медицинского и психологического) обусловливают особую сложность диагностического процесса в судебно-психиатрической экспертизе (Г. В. Морозов, Т. П. Печерникова, Б. В. Шостакович, 1983). При этом предполагается, что в общепсихиатрической практике диагностика ограничивается одним этапом с двумя стадиями: анализом информации о симптомах, синдромах и синтезом — установлением нозологического диагноза, прогноза, выбора терапии.

С точки зрения СПЭ этот процесс рассматривается лишь как первый этап, позволяющий определиться в наличии медицинского критерия. Далее следует аналитическая стадия — сопоставление имеющейся информации с требованиями психологического критерия и затем вновь синтетическая стадия, когда сопоставляются данные медицинского и психологического критерия и формулируется заключение о вменяемости- невменяемости. Эта точка зрения является на сегодняшний день доминирующей и находит отражение в работах как психиатров, так и по сути повторяющих их юристов (Е. Н. Маркова, И. К. Шахриманьян, 1962; Д. Р. Лунц, 1966; Б. В. Шостакович, 1990; Т. Б. Дмитриева, С. Н. Шишков, 1991; В. А. Лошако, 1993).

Таким образом, диагностический процесс в СПЭ рассматривается как двухэтапный с последовательным выявлением медицинского и психологического критерия, которые при таком подходе естественно выступают больше как самостоятельные, чем неразрывно связанные между собой категории. Соответственно логичной выглядит попытка установления причинно-следственных отношений между указанными критериями невменяемости и утверждение о том, что признаки психологического критерия представляют собой следствие наличия признаков медицинского критерия и определяют степень психического нездоровья (Е. Н. Маркова, И. К. Шахриманьян, 1962).

В монографии Д. Р. Лунца (1966) глава IV, освещающая применение критериев невменяемости в экспертной практике, фактически полностью посвящена исследованию взаимосвязи медицинского и юридического критериев. Так, он указывает, что «судебно-психиатрическая экспертиза при определении вменяемости, дееспособности и при решении других экспертных вопросов складывается из распознавания психического заболевания и проводимой на основе диагностики судебнопсихиатрической оценки» (с. 109). Именно наличие такой оценки, по мнению Д. Р. Лунца, отличает судебно-психиатрическую экспертизу от всех других видов психиатрического освидетельствования, составляет подлинную специфику судебной психиатрии, определяет её научно-теоретические задачи. Однако попытка конкретизировать взаимоотношение медицинского и психологического критериев наталкивается на ряд трудностей, которые начинаются с констатации, с одной стороны, их единства, а с другой — последовательности появления в формуле невменяемости и определения в процессе экспертного исследования. Отсутствие адекватного разрешения и объяснения этого главного противоречия постоянно приводит исследовательскую мысль к другим, более частным несоответствиям. Это хорошо видно на следующем примере.

Исследуя содержательную сторону медицинского критерия, Д. Р. Лунц (1966) указывает его наиболее существенный признак — болезненный характер психических расстройств. В связи с этим он пишет: «Следует иметь в виду, что при всём многообразии болезненных нарушений и иногда постепенном нарастании их тяжести, психические расстройства исключающие вменяемость, представляют собой качественное, а не только количественное отличие от нормы…» (с. 110). И далее: «Качественное отличие состояний невменяемости означает такое болезненное изменение психики, при котором поведение больного в целом в период этого состояния определяется болезненными психопатологическими факторами, а не нормально-психологическими» (с. 111).

В связи с этим возникает два вопроса. Первый — является ли болезненное расстройство психики пограничного характера (не исключающее вменяемости) только количественным отличием от нормы или также и качественным? Второй — существуют ли иные критерии, способы выявления болезненного расстройства психики, кроме исследования поведения? Однозначных ответов на эти вопросы Д. Р. Лунц не даёт. Достаточно сравнить два его утверждения.

Первое: «Правильное понимание юридического (психологического — В. П.) критерия состоит в том, что он представляет в абстрактной форме (в психологических терминах) определённую степень (тяжесть) болезненных расстройств психики, проявляющихся в клинических симптомах и исключающих вменяемость. Такое понимание устраняет возможность разрыва между клинической картиной болезни и её судебнопсихиатрической оценкой» (с. 221).

Второе: «В самом психопатологическом анализе оценка тяжести (степени) болезненных нарушений как таковая ещё не дана. Анализом течения заболевания и психопатологической квалификацией синдромов не исчерпывается судебно-психиатрическая оценка во всех случаях психических заболеваний» (с. 223–224). Их противоречивость очевидна. Либо тяжесть болезненных нарушений находит отражение в клинической картине заболевания, либо нет, и тогда она должна отражаться в каких-то других признаках, не имеющих отношения к клинике заболевания.

Утверждая, что в самом психопатологическом анализе психических нарушений оценка степени болезненных изменений психики ещё не дана, Д. Р. Лунц указывает на такое обобщающее понятие, как расстройство критики, характеризующее тяжесть нарушений психической деятельности (с. 113). Этот критерий выступает в качестве некоего самостоятельного признака, рядоположного с проявлениями психического расстройства, по крайней мере в отношении определённой их части, и характеризуется тем, «как больной оценивал окружающую обстановку, своё состояние и значение совершаемых им поступков» (с. 113). Например, у лиц с психопатиями, признаваемых невменяемыми, некритичность проявляется в утрате правильной оценки своих действий и отсутствии в то время представлений об их возможных последствиях (с. 170). Нетрудно увидеть, что в этом смысле понятия некритичности и неспособности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими различить весьма сложно.

Такая позиция давала основание для выделения трёх основных групп психических расстройств в их отношении к психологическому критерию невменяемости. К психическим заболеваниям, исключающим вменяемость, вне зависимости от формы болезни и её стадии, Д. Р. Лунц относит старческие психозы и нелеченый прогрессивный паралич. Ко второй группе психических расстройств, исключающих вменяемость, если они имели место во время совершения преступления, в рамках других нозологических единиц, диагностика которых сама по себе ещё не определяет решения о вменяемости, Д. Р. Лунц относит синдромы расстроенного сознания, приобретённого слабоумия, галлюцинаторно-бредовые состояния и некоторые другие (с. 143). Наконец, к третьей группе он относит состояния и синдромы, при которых и нозологическая, и синдромальная характеристика заболевания хотя и имеет важное значение, но не определяет ещё решения о вменяемости. Это такие расстройства как синдромы астении, дисфории, гипердинамические синдромы после перенесённых энцефалитов и др. (с. 143).

Фактически в последнем случае речь идёт о непсихотических синдромах, которые в качественном отношении уравниваются с психотическими. Это следует из разъяснения Д. Р. Лунца относительно астенических состояний, исключающих вменяемость, которые сопровождаются эпизодическими нарушениями сознания, периодами оглушённости, депрессивным аффектом при наличии выраженных неврологических симптомов. При таком варианте астенического синдрома, как полагает Д. Р. Лунц, вменяемость исключается, даже если в период правонарушения у больного не было нарушено сознание (с. 167).

Такой подход к судебно-психиатрической классификации психических расстройств с точки зрения их отношения к понятиям «вменяемость–невменяемость» вступал в явное противоречие с тезисом о неразрывном единстве медицинского и психологического критериев. Логика приведённой группировки психических расстройств очевидна. В первой группе демонстрируется единство медицинского и психологического критерия на нозологическом уровне. Во второй — на уровне синдрома, в третьей же такого единства вообще нет, ибо отнесённые к ней синдромы, как указывает автор, не определяют невменяемости. Следовательно, психологический критерий при этих видах патологии должен определяться некими признаками, не входящими в синдромы, а значит, и не отражающимися в нозологической единице и уж тем более — в симптомах, поскольку последние не существуют вне синдрома и нозологической единицы.

Но логика, в таком случае, заставляет сделать ещё один шаг. Если указанные в третьей группе синдромы не определяют невменяемости, то, во-первых, в чём ещё может состоять их важное значение для судебно-психиатрической диагностики? И, во-вторых, поскольку синдромы не существуют вне нозологических форм, определяющих болезненное состояние, то легко сделать вывод, что состояния, содержащие в качестве ведущих указанные синдромы, не имеют значения для определения невменяемости и тогда она может определяться по каким-то иным неболезненным признакам.

Приведённый пример наглядно демонстрирует нечёткость начальных посылок, что, в сущности, обусловлено нерешённостью той же проблемы, с которой в своё время столкнулся В. Х. Кандинский, а именно проблемы соотнесения объёмов понятий «психическое состояние» и «вменяемость–невменяемость».

Однако эта проблема ещё более усложняется тем обстоятельством, что, как указывает Д. Р. Лунц (1966), «…зависимость невменяемости от нозологической природы заболевания стоит, прежде всего, в связи с недостаточными ещё терапевтическими возможностями, а следовательно, является временной и при том относительной закономерностью и отнюдь не представляет абсолютной и неизменной предопределённости. Прежде всего это касается шизофрении» (с. 152). Методологической основой для такого вывода послужило признание возможности существования при шизофрении различающихся в количественном отношении психических расстройств. Так, ссылаясь на ряд авторов, Д. Р. Лунц пишет: «С теоретической точки зрения, нельзя не согласиться со следующим положением этих авторов: если мы признаём, что шизофрения является соматогенным процессом, то, спрашивается, почему в отличие от других, в том числе органических психозов, не должно быть лёгких и тяжёлых случаев, начальных стадий и стадий полностью развившихся, и наконец, дефектных состояний с различной степенью изменения психики» (с. 152).

Будучи бесспорным по своей форме, это утверждение сразу же ставит вопрос: на каком уровне проходит граница, разделяющая качественно отличающиеся болезненные расстройства психической деятельности, определяющие вменяемость и невменяемость субъекта? На уровне синдрома или нозологической единицы? Является ли градация стадий шизофрении и иных психозов отражением количественных изменений в рамках единого качественно нового состояния, определяющего невменяемость субъекта или это качественно различные состояния в рамках одной нозологической формы? И, наконец, имеет ли этот вопрос столь уж важное значение, если практика СПЭ допускает хотя бы в порядке исключения, вынесение заключений о невменяемости в то время, как диагноз заболевания ставится лишь предположительно или указывается на одно из двух предполагаемых заболеваний (с. 157)?

Из сказанного очевидно, что при всех утверждениях о единстве медицинского и психологического критериев, при попытке конкретного анализа их соотношения это единство постоянно ускользает от нас в различного рода исключениях, так же как и конкретные признаки, по которым в таких исключительных случаях определяется наличие или отсутствие психологического критерия.

Причина этого, как справедливо утверждает Д. Р. Лунц, состоит в том, что «важнейший вопрос о «степени» (глубине) психических изменений сравнительно мало подвергается разработке как с общетеоретической стороны, так и в плане отдельных нозологических форм» (с. 165). Отсутствие чёткого концептуального подхода к соотнесению психологического и медицинского критериев невменяемости создаёт предпосылки для субъективных решений при судебно-психиатрической оценке тех или иных психических расстройств, на что в своё время указывал Е. К. Краснушкин (1937), а это, в свою очередь, затрудняет оценку заключения эксперта судом.

Ф. В. Кондратьев (1989) главную сложность проблемы невменяемости видит в неразработанности принципов соотнесения качества и количества психических расстройств, т. е. понятий психопатологии как клинической дисциплины с понятием невозможности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Он продолжает попытку Д. Р. Лунца разделить психопатологические расстройства по их отношению к психологическому критерию. Исследуя их взаимосвязь, Ф. В. Кондратьев выдвигает идею т. н. «сертификатов невменяемости».

К категории психопатологических расстройств, обладающих признаками «прямого и полного сертификата невменяемости», он относит самые тяжёлые психические расстройства, которыми ограничивается буквальная интерпретация психологического критерия. Это помрачение сознания, глубокая деменция, импульсивность, которые полностью лишают лицо способности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими.

«Опосредованный сертификат невменяемости» объединяет случаи психопатологической детерминации (в частности бредовой) противоправного поступка. В этих случаях деяние вытекает из болезненного расстройства и обусловлено им, ввиду болезненно извращённого понимания роли и позиции своего Я. Отсюда невозможность адекватно отражать и осмысливать объективную реальность и (или) невозможность в соответствии с ней организовывать своё поведение.

Под «условным сертификатом невменяемости» Ф. В. Кондратьев подразумевает случаи совершения психически больным криминальных действий, когда последние ничем не связаны с психопатологией, не детерминированы ею, нет данных о «прямом» или «опосредованном сертификате невменяемости», но есть основания «верифицировать эндогенную процессуальность заболевания». Автор полагает, что в этих случаях заключение о невменяемости зависит от положений законодательства, инструкций и т. д., т. е. фактически от субъективного момента. В качестве клинического примера приводится ссылка на больного с бредом ревности, совершившего кражу, никак не связанную с содержанием бреда.

Концепция Ф. В. Кондратьева обладает определённой внешней привлекательностью, хотя Б. В. Шостакович (1990) относит введение понятия «сертификат невменяемости» к категории логических ошибок типа «подмены содержания». Однако представляется, что проблема здесь заключается в ином. Первые два варианта «сертификата невменяемости» имеют в своей основе реально существующие примеры, когда психопатологические расстройства, при их наличии в момент совершения ООД, однозначно исключают способность лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими.

Эти группы психических расстройств в целом соответствуют первым двум группам, выделенным Д. Р. Лунцем. Неспособность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими здесь очевидно связывается с понятием психоза. Условный же «сертификат невменяемости» представляет собой нечто прямо противоположное третьей группе психических расстройств, выделенной Д. Р. Лунцем. У него в этой группе объединяются непсихотические (пограничные) синдромы, которые сами по себе не определяют невменяемости, но, тем не менее, больной таковым может быть признан в силу иных обстоятельств. У Ф. В. Кондратьева третья группа включает психотические расстройства практически те же, что и во второй группе, но они не определяют невменяемость, если не детерминируют ООД.

Понятие «условного сертификата невменяемости» весьма спорно по целому ряду принципиальных соображений. Фактически оно представляет собой возвращение ко второму правилу М’Naghten, которое продолжает применяться в западной судебной психиатрии. Во всяком случае, такой вывод можно сделать из доклада американской делегации, оценивавшей перемены в советской психиатрии (Оценка недавних перемен…, 1989, с. 93–95). В этом документе указано, что установление «невменяемости» у лиц с психическими расстройствами должно быть ограничено теми ситуациями, в которых психиатрические симптомы затрудняют понимание или контролирование преступного поведения. Исходя из такой точки зрения, американские психиатры считают, что понятие «невменяемости» в силу психического расстройства в советской системе включает в себя три различных уровня симптомов:

(а) психотические симптомы, ассоциируемые с совершением насильственного или незаконного деяния, при которых затруднённое понимание или неспособность контролировать поведение у пациента были непосредственно связаны с правонарушением;
(б) любое текущее или прошлое психическое расстройство или психиатрический симптом, диагностированные у лица, обвиняемого в правонарушении (даже в отсутствие у пациента какого бы то ни было заметного затруднения понимания или способности контролировать поведение);
(в) антисоветское политическое поведение, в том числе писание книг, проведение демонстраций в поддержу реформ или откровенная оппозиция властям, квалифицированные у многих пациентов одновременно как симптом (например, «бред реформаторства»), как диагноз (например, «вялотекущая шизофрения») и как преступное деяние (например, нарушение ст. 70 или 190–1). Аналогия американского понимания невменяемости с концепцией сертификатов невменяемости очевидна.

Неприемлемость такого подхода к пониманию невменяемости обосновывали в своё время В. П. Сербский (1895) и С. С. Корсаков (1901), показавшие, что душевная болезнь не может поражать одни стороны психической деятельности и оставлять нетронутыми другие. Поэтому внешняя сохранность поведения и понимания совершаемого отнюдь не свидетельствует о способности лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими. Если при этом учесть отсутствие однозначного, аксиоматического толкования термина «понимание», то спорность постановки вопроса об условном сертификате невменяемости становится более чем очевидной.

В связи с этим представляется важным и такой аргумент. Ф. В. Кондратьев указывает, что при опосредованном сертификате невменяемости (медицинским содержанием которого являются бредовые расстройства) имеет место извращённое понимание роли и позиции своего «Я». Поскольку и при условном сертификате речь идёт также о бредовых расстройствах, то возникает вопрос: имеет ли в этих случаях место извращённое понимание роли и позиции своего «Я». Если имеет, то о вменяемости не может быть и речи, поскольку «Я» является основным элементом психологического критерия. Если не имеет, тогда следует допустить, что душевнобольной при одном и том же состоянии может быть признан вменяемым или невменяемым, в зависимости от совершённых им действий. Тогда возникает ряд новых серьёзных проблем, от критериев невменяемости, поскольку очевидно, что в этих случаях значение медицинского критерия существенно ограничивается, до необходимости решения сугубо прагматического вопроса о характере наказания, которое должно быть применено к такому больному человеку, условиях и возможности его отбывания.

Например, лицо, страдающее хроническим душевным заболеванием с бредом преследования, совершает кражу пищевых продуктов из магазина, чтобы утолить голод. Деяние не связано с психопатологией и его мотив определяется как реально-бытовой. Исходя из условного сертификата, это лицо может быть признано вменяемым в отношении деяния и, следовательно, должно подлежать наказанию. Но хроническое душевное заболевание является основанием для его освобождения от отбывания наказания. Следовательно, к данному лицу не может быть применена ни принудительная медицинская мера, ни наказание. А ведь существует ещё вопрос процессуальной дееспособности лица с психическими нарушениями, которому вменяется деяние. В конце концов, вопрос о психопатологической детерминации может ставиться иначе. Вполне возможно, что при его решении следует исходить не из того, можно ли доказать причинную связь между деянием и болезнью, а из того, можно ли категорически отрицать влияние болезни на ООД в целом или какой-либо из его элементов. Если этого сделать нельзя, то должна презюмироваться причинная связь между доказанным состоянием психоза в его продуктивной фазе и неспособностью лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими.

Весьма продуктивной в разработке вопроса о взаимосвязи медицинского и психологического критерия невменяемости и содержательной стороны последнего может оказаться идея, высказанная Ю. Л. Метелицей (1990) о четырёх уровнях понимания потерпевшими характера и значения совершаемых с ними действий:

Принципиально важным здесь является положение, что перечисленные уровни понимания не рядоположны, а последовательно взаимосвязаны. Поэтому, указывает Ю. Л. Метелица, «психопатологически обусловленное искажение личностного смысла даже при относительной сохранности понимания фактической стороны правонарушения и его социального значения… может обусловить беспомощное состояние» (с. 61). Отсюда следует, что «для заключения об отсутствии психических расстройств, обусловивших наличие юридического критерия беспомощного состояния, необходимо констатировать сохранность понимания на всех четырёх уровнях, тогда как для противоположного вывода — о психической беспомощности — достаточно установить нарушение на любом из них» (с. 62).

Исходя из этого естественным представляется вывод Ю. Л. Метелицы (1990) о том, что «на современном этапе развития судебной психиатрии логически закономерным представляется иной путь, вначале анализ юридического (психологического — В. П.) критерия и лишь затем — целенаправленный поиск тех форм психической патологии (входящих в структуру медицинского критерия), при которых возможно поражение психики, соответствующее требованиям юридического критерия» (с. 6).

Такой же точки зрения относительно решения вопроса о вменяемости–невменяемости придерживается Ф. В. Кондратьев (1983). Понимая медицинский и психологический критерий как причинно-следственное единство, он указывает, что согласно формуле невменяемости, сначала устанавливается факт невозможности отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими, а потом выясняется, вследствие чего произошёл этот факт. Эта позиция аргументируется тем обстоятельством, что при наличии способности отдавать себе отчёт в своих действиях не может быть медицинского критерия невменяемости, хотя может быть болезнь в медицинском значении. И, напротив, когда нет болезненного состояния, то не может быть и её следствия — психологического критерия невменяемости.

Такой подход позволяет Ф. В. Кондратьеву несколько по-иному подойти к проблеме соотношения медицинского и психологического критерия и предложить способ разрешения имеющихся здесь очевидных противоречий. Суть его состоит в невозможности применения понятия «хроническая душевная болезнь» в случае глубоких ремиссий и выздоровления при процессуальных заболеваниях. При этом если сформировались новые особенности личности, именуемые психопатоподобными, то это именно психопатические особенности и если они в силу выраженности определяют невменяемость субъекта, то медицинский критерий должен трактоваться как иное болезненное состояние. Ф. В. Кондратьев пишет: «Гораздо важнее данное положение о «новом здоровье», когда речь идёт о вменяемости: при отсутствии юридического (психологического — В. П.) критерия не должно быть указаний на «хроническую душевную болезнь» как медицинский критерий, его в этих случаях вообще уже нет» (с. 18).

Таким образом, констатация хронической душевной болезни оказывается констатацией неспособности лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими, т. е. объёмы этих понятий в основной своей части совпадают.

Приведённые точки зрения показывают, что исследовательская мысль не может вырваться за пределы противоречия, состоящего, с одной стороны, в утверждении органического единства медицинского и психологического критерия, с другой же — в поиске последовательности их диагностики. Иными словами, дискутируется вопрос о том, что раньше устанавливается — психологический или медицинский критерий, хотя его решение кроется в устранении непосредственно самого противоречия.

История формирования и динамики взглядов на проблему невменяемости подтверждает предположение, что без определения объёма и содержания медицинского и психологического критерия невозможно решить вопрос об их взаимоотношении.


Консультации по вопросам судебно-психиатрической экспертизы
Заключение специалиста в области судебной психиатрии по уголовным и гражданским делам


© «Новости украинской психиатрии», 2010
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211