НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  Невменяемость »
В. Б. Первомайский

Глава 2

ФОРМИРОВАНИЕ ВЗГЛЯДОВ НА ФОРМУЛУ НЕВМЕНЯЕМОСТИ

* Публикуется по изданию:
Первомайский В. Б. Невменяемость. — Киев, 2000. — 320 с.

«Исторический подход в лучшем смысле слова означает критическую объективность в отношении событий далёкого и недавнего прошлого»

Швейцер А. Культура и этика. — М., 1973. — С. 57.

1. Невменяемость как психическое состояние

Необходимость исследования исторического аспекта формирования взглядов на формулу невменяемости в отечественной психиатрии имеет целью проследить не столько хронологию её динамики, что уже сделано в литературе (Ц. М. Фейнберг, 1946; Т. И. Юдин, 1951; А. В. Снежневский, 1952; И. К. Шахриманьян, 1958, 1961; Д. Р. Лунц, 1966; Г. В. Морозов, Д. Р. Лунц, Л. Л. Рохлин, 1976; Н. И. Фелинская, 1976; Р. И. Михеев, 1983; Ю. М. Антонян, С. В. Бородин, 1987), сколько понять причины и движущие механизмы, побуждавшие к переосмыслению понятия невменяемости, его объёма и содержания, в тесной связи с изменением представлений о роли психиатра-эксперта, объёме и пределах его компетенции при решении вопросов вменяемости–невменяемости.

Необходимым условием успешного применения исторического подхода и его специфической особенностью является абстрагирование при оценке фактов от субъективных мнений и интересов (А. Швейцер, 1973; G. Berrios, 1987). Только уловив общую, объективную тенденцию развития знаний по этой проблеме, можно рассчитывать на успешное, отвечающее практике и не противоречащее теории, решение задач, стоящих перед судебной психиатрией в этой области в настоящее время.

Известно высказывание, что законодатель «должен смотреть на себя как на естествоиспытателя. Он не делает законов, он не изобретает их, а только формулирует, он выражает в сознательных законах внутренние законы духовных отношений» (цит. по С. Г. Келина, В. Н. Кудрявцев, 1988, с. 7). Отсюда следует, что закон верен тогда, когда он отражает естественное отношение вещей. Их познание, поэтому, является предпосылкой точного формулирования закона, а каждый элемент содержащейся в нём нормы в таком случае объективно необходим.

Сам факт появления в 1883 г. проекта формулы невменяемости, сохранившейся в основных своих элементах до настоящего времени, свидетельствует о том, что для этого уже тогда имелись определённые предпосылки. В действовавшем на тот период законодательстве причины, по которым содеянное не должно быть вменено в вину, были изложены в ст.ст. 92, 95–97 Уложения о наказаниях и включали «безумие, сумасшествие, умоисступление, беспамятство, утрату умственных способностей и рассудка от старости или дряхлости и лунатизм».

К обстоятельствам, уменьшающим вину, относились «легкомыслие, слабоумие и крайнее невежество» (ст. 134). Причём в указанных статьях оговаривались два условия невменения: для «безумных и сумасшедших» — отсутствие у них «понятия о противозаконности и самом свойстве своего деяния», а «утратившим свои умственные способности и рассудок от старости или дряхлости и лунатикам» преступления не вменялись, если устанавливалось, что они «в припадках своего нервного расстройства действуют без надлежащего разумения» (С. С. Корсаков, 1893).

Эти статьи не удовлетворяли ни юристов, ни психиатров потому, что их терминология не отвечала расширившимся представлениям психиатрии о разнообразии психических расстройств, порой весьма различавшихся по своим клиническим проявлениям. Нарастающее количество описываемых форм психических расстройств неизбежно побуждало к разработке классификации с выделением наиболее существенных признаков, позволяющих не только дифференцировать их между собой, но и определять их значимость по отношению к противоправным деяниям, совершаемым душевнобольными. Этого требовала судебно-психиатрическая практика, свидетельствующая о необходимости и возможности различать по степени выраженности описываемые психические расстройства. В этом интересы судебных психиатров совпадали с интересами юристов, перед которыми достижения психиатрии в области феноменологии поставили практический вопрос, относящийся к извечным противоречиям права — создавать ли диспозицию нормы, определяющей условия невменения, абстрактной или казуистической (С. Г. Келина, В. Н. Кудрявцев, 1988).

Авторы проекта ст. 36 Уложения о наказаниях избрали первый путь, который позволил не только создать компактную формулу невменяемости, но и отделить медицинские условия невменения от прочих, которые предусматривались ст. 92. В этой статье перечислялись как равнозначные с нарушениями психики и такие причины, по которым содеянное не должно быть вменяемо в вину, как «необходимая оборона, случайная ошибка вследствие обмана, совершенная невинность того деяния, коего случайным и непредвиденным последствием было сделанное зло» (цит. по И. К. Шахриманян, 1958).

Выделению в отдельную статью медицинских причин невменения способствовал известный юрист, профессор Н. С. Таганцев, входивший в комиссию, составлявшую новый законопроект и который в «Лекциях по русскому уголовному праву» писал: «…Эти причины, устраняющие способность ко вменению, должны быть отличаемы не только от тех условий, которые уничтожают вменение отдельных действий, но и тех обстоятельств, которые уничтожают противозаконность, а вместе с тем и наказуемость деяния, хотя не только в кодексах, но даже и в теории эти учения постоянно смешиваются благодаря их внешнему сходству» (цит. по И. К. Шахриманян, 1958). В итоге психиатрам для обсуждения был предложен следующий текст ст. 36: «Не вменяется в вину деяние, учинённое лицом, которое по недостаточности умственных способностей, или по болезненному расстройству душевной деятельности, или по бессознательному состоянию не могло во время учинения деяния понимать свойство и значение совершаемого или руководить своими поступками» (В. Х. Кандинский, 1890, с. 16).

Как известно, большинство психиатров не приняло эту формулу, полагая, что «не только не нужно, но и прямо неудобно устанавливать в законе общий критерий или общее определение невменяемости. Следует ограничиться лишь указанием в самых общих и широких пределах ея отдельных причин» (В. Х. Кандинский, 1890, с. 7). Такую формулировку предложил известный юрист А. Ф. Кони: «Не вменяется в вину деяние, совершённое в душевной болезни или без разумения» (цит. по Т. И. Юдин, 1951).

В. Х. Кандинский, считая ст. 36 сформулированной превосходно, в «Особом мнении», зачитанном им на заседании Петербургского общества психиатров 18 февраля 1883 г., дал исчерпывающее обоснование необходимости сохранения в ней как психологического, так и медицинского критерия в обобщённом виде. Разбирая по «Курсу уголовного права» Н. С. Таганцева виды медицинских условий, при которых способность ко вменению не развита, он подчёркивает важность вопроса о степени недостаточности умственных способностей. «Недостаточность умственных способностей как прирождённая, так и приобретённая есть вещь относительная», — пишет В. Х. Кандинский (1890, с. 17), считая, что именно поэтому вопрос о её отношении к вменяемости разрешить нельзя, не прибегнув к психологическому критерию. И далее: «Я утверждаю, что и для недостаточности умственных способностей, всё равно как и для второй причины невменяемости, т. е. болезненного расстройства душевной деятельности, нужен полный критерий вменяемости, полный критерий свободы волеопределения (с. 18).

К этой мысли В. Х. Кандинский возвращается и в «Медицинских заключениях…», указывая, что «существует много психических болезней, которые, однако, не исключают вменяемости. Терпимая в обществе низшая степень слабоумия (простая дураковатость), случаи психопатии, лёгкие случаи резонирующей мании, истерии и, наконец, неврастении (при которой душевная деятельность не бывает вполне нормальной), не исключают сами по себе постановки вопроса о вменении, этот вопрос… решается… смотря по особенностям данного конкретного случая» (с. 118). Тезис о необходимости определения «степени недостаточности умственных способностей», условий, при которых способность ко вменению не развита и без чего невозможно решение вопроса о вменяемости и достижение взаимопонимания между психиатрами и юристами, повторяется им неоднократно и поэтому именно он привлекал внимание исследователей, изучавших в последующем вклад В. Х. Кандинского в решение проблемы невменяемости.

Однако у В. Х. Кандинского понимание роли психологического критерия при определении невменяемости этим не ограничивалось. Он представлял его обязательным элементом внутренней структуры формулы невменяемости. И в этом отношении его аргументация безупречна. Так, в  Особом мнении» В. Х. Кандинский пишет: «Удобство общих определений (разумеется, если они верно сделаны) в том и состоит, что поняв их, мы понимаем в частности все конкретные случаи, этими определениями обнимаемые» (с. 8). Далее В. Х. Кандинский поясняет свою мысль с позиции дедуктивного подхода, указывая, что общее определение охватывает собой все отдельные конкретные случаи именно постольку, поскольку оно правильно составлено из известного большого числа однородных фактов (с. 12). Иными словами, оно отражает то существенное (с точки зрения возможности вменения), что объединяет отдельные факты. Отсюда ясно, что под общее определение будут подпадать и иные факты данного рода, даже если они не были известны на момент выделения такого существенного признака. Из этого следует, что В. Х. Кандинский, интуитивно улавливая диалектику общих понятий и единичных реальных объектов, ими обозначаемых, фактически стоял на позиции определения понятия «невменяемость» через ближайший род и видовое отличие, т. е. отстаивал абстрактную диспозицию нормы ст. 36.

В этом не оставляют сомнений его дальнейшие пояснения о том, что общий критерий невменяемости может быть отброшен, если только перечислить полностью в законе все без исключения случаи, где преступление не должно быть вменено в вину, что он полагал условием неосуществимым (с. 13). Хотя дело даже не в этом. Если предположить, что в будущем все известные расстройства психики будут строго дифференцированы терминологически, в том числе и по степени выраженности «уничтожающей способность ко вменению», необходимость сохранения в формуле невменяемости психологического критерия не отпадёт потому, что в противном случае, с точки зрения логики, это будет не определение понятия (в данном случае невменяемости), а его описание (Н. И. Кондаков, 1971, с. 11, 354), что для внесения в закон неприемлемо. Такой вывод закономерно следует из того положения, которое занимает в структуре формулы невменяемости психологический критерий — положение родового понятия. А это означает, что он носит более общий характер по отношению к медицинскому критерию. Именно поэтому, настаивая на сохранении психологического критерия, В. Х. Кандинский в то же время считал его недостаточным для решения вопросов вменяемости без медицинского критерия. Большое значение при этом он придавал указанию именно на болезненный характер расстройств душевной деятельности, поскольку возможны и неболезненные расстройства — аффекты, которые вменяемости не исключают (с. 21).

С точки зрения актуальных проблем сегодняшнего дня важно отметить, что В. Х. Кандинский не ограничился пониманием роли психологического критерия как мерила степени выраженности психических расстройств. Это следует из его слов: «Природа и действительность резких скачков не знают, нет резких границ между здоровьем и психической болезнью, т. е. нет их в действительности. Но искусственно, путём логического построения мы можем установить резкую границу между здоровьем и душевной болезнью и эту логическую, искусственно проведённую границу даёт нам именно критерий свободы действования…» (с. 29). Таким образом, психологический критерий приобретал ещё одно значение — границы между здоровьем и душевной болезнью. Но, утверждая это, В. Х. Кандинский не обратил внимания на возникающее логическое противоречие. Оно закономерно обусловлено широким пониманием душевных болезней, как охватывающих все известные в то время расстройства психики, включая непсихотические, и несовпадением границ между здоровьем и болезнью, с одной стороны, и способностью–неспособностью к вменению — с другой.

В этом отношении достаточно красноречив пример с неврастенией, приведённый В. Х. Кандинским (с. 22). Относя её к болезненному расстройству душевной деятельности, он всё же полагал, что она не может сама по себе исключать вменения. Если этот тезис сопоставить с его же мыслью о невозможности без критерия вменяемости (психологического) определить, где кончается неболезненное расстройство и начинается болезненное, то очевидно, что неврастения, как расстройство, не исключающее вменяемости, переходит в категорию неболезненных состояний. Иной вывод нельзя сделать из утверждения В. Х. Кандинского о том, что «понятие «неспособность ко вменению» равнозначительно с понятием душевная болезнь в широком смысле. Дать определение одному из этих понятий, значит дать определение другому» (с. 33).

Это противоречие обусловлено невозможностью, ввиду ограниченности психиатрических знаний в тот период, адекватного соотнесения объёмов двух взаимосвязанных понятий, одно из которых (психическое состояние) фактически разделено на три части (психически здоров — пограничное, непсихотическое расстройство — психоз), а второе (вменяемость–невменяемость) — соответственно на две. Актуальность этой проблемы сохраняется до настоящего времени, побуждая к поиску научных определений понятий «душевное (психическое) заболевание», «психоз», «непсихотическое (пограничное) расстройство» (В. П. Котов, М. М. Мальцева, 1989). Тем не менее очевидно, что В. Х. Кандинский отчасти сознательно, отчасти интуитивно проник глубже в проблему невменяемости, чем многие его современники. Уже тогда он высказал мысль о невозможности изначального презюмирования душевной болезни, «потому, что, говоря вообще, здоровье есть правило, а болезнь — исключение» (с. 30). С точки зрения выяснения содержательных характеристик психологического критерия представляет интерес его объяснение здравого понимания как существенного элемента формулы невменяемости, суть которого он воспринимал как «неизвращённое душевной болезнью самосознание действовавшего лица и правильное разумение последним своего отношения к внешнему миру» (с. 32).

Из современников В. Х. Кандинского, взгляды на проблему невменяемости, совпадающие с его позицией, высказывал С. С. Корсаков. Хотя нельзя не отметить, что его отношение к проекту ст. 36 было более сдержанным. Так, отмечая большую чёткость медицинской терминологии ст. 36 по сравнению с её предшественницами, С. С. Корсаков тем не менее полагал, что и она может вызвать недоразумения, хотя бы по поводу того, «вменяется ли в вину деяние, если несомненно больной будет в состоянии понимать совершаемое деяние и руководить своими поступками, как это бывает иногда при паранойе» (С. С. Корсаков, 1954, с. 606). Отсюда следовал его вывод о том, что «вряд ли можно вообще предложить критерий, удобный решительно во всех случаях» (с. 607) и поэтому всегда может оказаться, что психиатры разойдутся во взглядах относительно принадлежности данного лица к категории душевнобольных. Этим объясняется его стремление выразить более чётко содержательную сторону и медицинского и психологического критерия невменяемости, что нашло отражение в обсуждении проекта формулы невменяемости на заседании Московского общества невропатологов и психиатров 25, 28 апреля 1883 г.

С. С. Корсаковым были предложены три признака медицинского критерия: врождённая недостаточность умственных способностей, приобретённые расстройства душевной деятельности и кратковременные расстройства. Он же предложил уточнить интеллектуальную часть психологического критерия понятием «правильно понимать свои действия» (Г. В. Морозов с соавт., 1976, с. 336).

Важно отметить, что С. С. Корсаков отчётливо понимал неразрывную связь между обоими критериями и необходимость их одновременного присутствия в формуле. В своём выступлении в Московском обществе юристов 25 апреля 1883 г. С. С. Корсаков говорил: «Следует сохранить как первую часть — указание на общие причины невменяемости, так и вторую — критерий — потому, что с одной стороны в судебной практике бывают случаи, когда преступник хотя и представляет психические аномалии, но преступление его не вытекает из этих аномалий и, следовательно, должно быть ему вменено, а с другой стороны, и непонимание совершаемого, и неспособность руководить своими поступками не всегда должны быть условиями невменяемости, а только при существовании определённых причин — в частности душевной болезни. Следовательно, первая и вторая часть так взаимно ограничивают друг друга, что отбросить одну из них нельзя» (цит. по Л. Л. Рохлин, 1976).

Как и В. Х. Кандинский, С. С. Корсаков отождествлял понятия «способность ко вменению» и «вменяемость», определяя эти категории как «способность выбирать между совершением и несовершением действия…» (с. 604), сводя тем самым эти понятия к психическому состоянию субъекта.

Взгляды В. Х. Кандинского относительно невменяемости полностью разделял и В. П. Сербский. 22 марта 1903 г. было принято новое Уголовное уложение. По сравнению с проектом ст. 36 (теперь ст. 39) претерпела некоторые изменения в содержании медицинского критерия, в котором «недостаточность умственных способностей» была заменена на «умственное недоразвитие, происходящее от телесного недостатка или болезни». На II Съезде отечественных психиатров в докладе, посвящённом Законодательству о душевнобольных, В. П. Сербский однозначно высказался по поводу содержания ст. 39, которая, по его мнению, устанавливала «единственно рациональный психологический критерий способности ко вменению и тем самым прекращает всякие споры о задачах врача психиатра в уголовном суде» (В. П. Сербский, 1907, с. 385).

Действительно, относительно структуры формулы невменяемости дальнейшие споры были лишены смысла, ибо никаких иных элементов, кроме указанных в ней, понятие невменяемости не содержит. Дискуссии могли касаться лишь содержательной стороны критериев невменяемости, что и подтверждает дальнейшая история развития учения о невменяемости. Чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить текстуально формулы невменяемости 1903, 1927, 1960 гг. (табл. 2).

В начале каждой из них указываются юридические последствия невменяемости, далее упоминается лицо и деяние, им совершённое, указывается психологический и медицинский критерий. Различия касаются лишь количества элементов и формулировок, отражающих содержательную сторону основных структурных частей формулы и их взаиморасположения. В табл. 2 ст. 12 УК Украины приведена по русскому переводу официального текста по состоянию на 1.06.1983 г. (Уголовный кодекс Украинской ССР, 1983). Он отличается от украинского варианта официального текста по состоянию на 1.10.1970 г., который содержит следующую формулу: «Не підлягає кримінальній відповідальності особа, яка під час вчинення суспільно небезпечного діяння була в стані неосудності, тобто не могла усвідомлювати своїх дій або керувати ними внаслідок хронічної душевної хвороби, тимчасового розладу душевної діяльності, слабоумства чи іншого хворобливого стану» (Кримінальний кодекс Української РСР, 1971). В украинском тексте психологический критерий формулируется как возможность осознавать свои действия вместо возможности отдавать себе отчёт в своих действиях. Поскольку украинский текст ст. 12 УК Украины сохраняет свою силу и на 1996 г., несовпадение его с русским текстом следует, очевидно, связывать с первоначальной неадекватностью перевода. Это отличие имело место и в более ранних изданиях Уголовного кодекса УССР (1950, 1958).

Таблица 2

Динамика законодательной формулы невменяемости

Проект ст. 36 Уложения о наказаниях, 1883 г.

Не вменяется в вину деяние, учинённое лицом, которое по недостаточности умственных способностей, или по болезненному расстройству душевной деятельности, или по бессознательному состоянию не могло во время учинения деяния понимать свойство и значение совершаемого или руководить своими поступками.

Проект В. Х. Кандинского ст. 36 Уложения о наказаниях

Не вменяется в вину деяние, учинённое лицом, которое по постоянному своему состоянию или по состоянию своему во время учинения деяния не могло понимать свойство и значение совершаемого или же не могло руководиться в то время здравым пониманием в действовании своём.

Проект А. Ф. Кони ст. 36 Уложения о наказаниях

Не вменяется в вину деяние, совершённое в душевной болезни или без разумения.

Ст. 39 Уголовного уложения, 1903 г. (Н. С. Таганцев)

Не вменяется в вину преступное деяние, учинённое лицом, которое во время его учинения не могло понимать свойство и значение совершённого или руководить своими поступками вследствие болезненного расстройства душевной деятельности или бессознательного состояния или же умственного недоразвития, происшедшего от телесного недостатка или болезни.

Ст. 10 УК УССР, 1927 г.

Меры социальной защиты судебно-исправительного характера не могут быть применяемы в отношении лиц, совершивших преступление в состоянии хронической душевной болезни, или временного расстройства душевной деятельности, или в ином болезненном состоянии, если эти лица не могли отдавать себе отчёта в своих действиях или руководить ими.

Ст. 12 УК УССР, 1960 г.

Не подлежит уголовной ответственности лицо, которое во время совершения общественно опасного деяния находилось в состоянии невменяемости, то есть не могло отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими вследствие хронической душевной болезни, временного расстройства душевной деятельности, слабоумия или иного болезненного состояния.

Примечательно, что в формуле 1960 г. невменяемость идентифицируется с состоянием лица. Формула невменения 1903 г. превратилась в формулу невменяемости 1960 г. За исключением этой особенности, приведённые формулы в основных своих элементах отражают естественное отношение вещей. Об этом свидетельствуют как неудачные попытки модернизации формулы, предпринятые после 1917 г., так и все колебания относительно содержания понятия невменяемости, попытки его отрицания и замены понятием целесообразности, имевшие под собой скорее социально-политическое, чем научное основание (А. Н. Бунеев, 1931). Этот и последующий период развития учения о невменяемости подробно анализирует Д. Р. Лунц (1966). В частности, он справедливо подмечает отсутствие в законодательных формулах прямых указаний на вменяемость и невменяемость, хотя психиатры-эксперты «пользовались понятием вменяемости и давали заключения о вменяемости и невменяемости по предложению судебно-следственных органов» (с. 40). В силу нечёткости представлений об объёме и содержании понятий «вменяемость–невменяемость» такая коллизия между законом и судебно-психиатрической практикой имела определённые негативные последствия.

Наиболее существенным из них было то, что понятие «невменяемость» оказалось распространённым и на время, следующее за общественно опасным деянием. Д. Р. Лунц полагал, что понятие «невменяемость в настоящее время», использовавшееся как психиатрами-экспертами, так и юристами (что нередко происходит и сейчас), порождено «неправильным утверждением об идентичности понятий невменяемости во время преступления и невозможности вменить деяние в вину вследствие болезни, возникшей после преступления» (с. 44). Он же указал на единственно верный выход из этой ситуации — отнесение понятия «невменяемость» только к состоянию лица во время совершения им правонарушения. Отсюда естественно следовала необходимость дифференцированной оценки психического состояния подэкспертных в различные периоды болезни и, прежде всего, в период совершения преступления, ко времени производства экспертизы и после осуждения.

Но вместе с этим возникал ещё один вопрос, имеющий существенное значение как для понимания проблемы невменяемости, так и для разграничения компетенций юриста и психиатра: вопрос о взаимоотношении понятий невменяемости и способности лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими, т. е. между понятием невменяемости и психологическим критерием. То, что их объёмы не совпадали, очевидно следовало из невменения лицу деяния независимо от того, относилась ли неспособность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими к моменту совершения правонарушения, что определяется как невменяемость, или только к моменту рассмотрения дела в суде. Во втором случае указанная неспособность выступала как более общее понятие по отношению к невменяемости. Именно нечёткость их разграничения и порождала такие формулировки, как «вменяемость в настоящее время» или «вменяемость в обычном состоянии», против чего категорически возражал Д. Р. Лунц.

Достоинством формулы невменяемости 1960 г. Д. Р. Лунц считал именно отнесение этого понятия только к состоянию лица во время совершения преступления, отграничение невменяемости от заболеваний, возникших после преступления, правильное соотношение критериев невменяемости, их неразрывное единство. Самым существенным её элементом он назвал раскрытие содержания понятия невменяемости, заключающегося в невозможности отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими вследствие того или иного психического заболевания. Понятие «невменяемость» исчерпывалось, таким образом, двумя критериями (медицинским и психологическим), что находилось в полном соответствии со взглядами В. Х. Кандинского, С. С. Корсакова, В. П. Сербского на проблему способности ко вменению.

Формула невменяемости 1960 г. и её толкование завершают становление судебно-психиатрической парадигмы, определившей экспертную практику на многие последующие годы. Оставались ли при этом неясные вопросы? Утвердительный ответ очевиден.

Во-первых, отсутствовало чёткое определение взаимоотношения между понятиями «невменяемость» и «неспособность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими», т. е., с точки зрения системного подхода, не было определено содержание и место каждого структурного элемента формулы невменяемости.

Во-вторых, требовал пояснения тезис о единстве медицинского и психологического критериев. Последний представлялся как некое мерило, количественная оценка психического расстройства, хотя фактически из формулы следовало, что психологический критерий определял качественную грань между определёнными состояниями психики.

В-третьих, интеллектуальная и волевая части психологического критерия соединялись союзом «или» и таким образом предполагалась возможность признания лица невменяемым исключительно по неспособности руководить своими действиями при сохранной способности отдавать себе в них отчёт (следовательно, понимать и эти неправильные действия). Тем самым единый феномен сознания разрывался на две части, которые противопоставлялись друг другу как самостоятельные категории.

Ещё более сомнительным использование союза «или» выглядело в тех случаях, когда вменяемость (понятие противоположное невменяемости) пытались представить как наличие способности отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими. При такой формулировке интеллектуальная часть психологического критерия не имела бы значения для определения вменяемости (С. Н. Шишков, 1983).

Наконец, психологический критерий, имевший целью служить взаимопониманию психиатров и юристов, а также, поскольку им определялись юридические последствия экспертного решения, на каком-то из этапов получил наименование юридического. Это обострило проблему разделения компетенции юриста и психиатра в силу возникшего противоречия: если медицинский и психологический критерий представляют собой некое единство и не могут использоваться раздельно, но один из них именуется ещё и юридическим, то логика обязывает именовать таковым и второй критерий.

Правда, все эти вопросы не были в полном объёме очевидны на момент принятия формулы 1960 г., хотя корни многих из них видны ещё в цитированной работе В. Х. Кандинского. Касаясь преимущественно содержательной стороны формулы, её толкования, они постепенно возникали по мере накопления рассогласований между трактовкой формулы невменяемости и практикой её применения. Причём движущим моментом поисков в этой области судебно-психиатрических знаний являлось противоречие между системной природой категорий «вменяемость–невменяемость», отражённой, хотя и не в полной мере, в формуле 1960 г., и линейной моделью её толкования, в рамках которой медицинский и психологический её компоненты представлялись рядоположными. Причём наиболее значимым отрицательным моментом было то, что решение вопроса о вменяемости–невменяемости, напрямую связанное с определением виновности–невиновности субъекта, оказалось полностью в ведении психиатра-эксперта.

Право определять вменяемость–невменяемость, принадлежащее по закону исключительно суду, оказалось подменённым правом проверять заключение психиатра-эксперта по этому вопросу и подтверждать его. В результате функции следствия и суда по установлению невменяемости фактически перешли к судебно-психиатрической экспертизе (Ю. С. Богомягков, 1989). Именно это обстоятельство питало возражения юристов против отождествления понятия «невменяемость» с психическим состоянием лица и легло в основу толкования ими невменяемости как особого правового состояния, толкования, принадлежащего преимущественно юристам.

2. Невменяемость как особое правовое состояние

Первый шаг на пути понимания невменяемости как особого правового состояния сделал А. А. Хомовский (1967). Он указал, что невменяемость является «неизмеримо более широким юридическим понятием, охватывающим помимо психического состояния лица также деяние, предусмотренное уголовным законом, и факт совершения его данным лицом» (с. 3). Однако эта мысль осталась незавершённой, поскольку в ней не были чётко разделены объём и содержание понятия «невменяемость», а просто перечислены те элементы, которые указаны в законе, без учёта принципа обратного соотношения объёма и содержания понятия.

По этой причине утверждение А. А. Хомовского вызвало в последующем вопросы. Так, С. Н. Шишков (1983) по этому поводу пишет: «Автор, правда не поясняет, каким же путём общественно опасное деяние, факт его совершения данным субъектом и психическое состояние последнего, соединившись, образуют понятие невменяемости» (с. 30). Ответ на этот вопрос можно было найти в учении о понятии. Поскольку это сделано не было, мысль, высказанная А. А. Хомовским, осталась ни опровергнутой, ни подтверждённой. Хотя значения своего она не утратила прежде всего потому, что однозначно относила невменяемость к разряду юридических понятий. Одновременно невменяемость из простого понятия, ассоциирующегося только с психическим состоянием лица, переводилось в категорию сложных понятий путём введения в его объём общественно опасного деяния и причинной зависимости последнего от данного лица. Будучи определёнными, именно эти позиции и подвергались в дальнейшем анализу и критике.

Анализируя правомочность отнесения понятия «невменяемость» к разряду юридических или одновременно к юридическим и медицинским понятиям, как это делают некоторые авторы, С. Н. Шишков полагает, что «вменяемость понятие юридическое скорее по форме, тогда как содержание его является медицинским» (С. Н. Шишков, 1983, с. 29). При этом он не отрицает, что своим возникновением оно обязано праву и поэтому отсутствует в клинической психиатрии. Однако содержательную часть концепции невменяемости С. Н. Шишков всё же относит к компетенции психиатров, понимая невменяемость как особое психическое состояние, которое можно поставить в один ряд с иными психическими расстройствами, изучаемыми медициной. При таком подходе очевидно недооценивается значение деяния, как одного из элементов, входящих в объём понятия невменяемости.

Закономерно в связи с этим и утверждение С. Н. Шишкова о том, что хотя из формулировки закона и явствует, что без совершения общественно опасного деяния нет невменяемости, «названное деяние не более чем условие, необходимое для постановления вопроса о невменяемости… Невменяемость как психическое состояние в момент совершения деяния не перестаёт быть именно психическим состоянием и не становится чем-то иным» (с. 30).

В то же время Ю. М. Антонян и С. В. Бородин (1987), анализируя соотношение понятий «вменяемость–невменяемость», указывают, что для удобства пользуются принятым в законе термином «состояние невменяемости», хотя он и не является достаточно точным, поскольку речь идёт не о состоянии лица, а о его отношении к совершаемому деянию (с. 113).

Однако насколько верны эти утверждения? Из экспертной практики однозначно следует, что деяние — не только условие постановки вопроса о невменяемости, но значительно больше. Характеристики деяния, включающие процесс его осуществления, обстоятельства, время, взаимоотношения с потерпевшими, свидетелями и т. д. являются обязательным источником информации о лице, его совершившем, а значит и о его вменяемости. Более того, при экспертизе кратковременных психотических расстройств без такой информации не возможно решение ни диагностических, ни экспертных вопросов. Тем не менее, С. Н. Шишков поддерживает тезис о несводимости невменяемости к психическому состоянию субъекта, но не потому, что совершённое им деяние входит в объём понятия невменяемости, а на том основании, что невменяемым человек «признаётся», тогда как его психическое состояние существует объективно, независимо от чьего бы то ни было признания.

Для того чтобы согласиться с этим, нужно отвести по меньшей мере два контраргумента.

Первый. Чтобы признать лицо невменяемым, необходимо вначале признать деяние объектом приложения уголовного права, признать факт совершения его данным лицом и, наконец, признать данное лицо душевнобольным, т. е. объективно находящимся в том психическом состоянии, которое исключает способность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими.

Второй. Противопоставив невменяемость психическому состоянию по признаку объективного, независимого от чьего бы то ни было признания существования второго, мы неизбежно должны считать признание лица невменяемым субъективным актом, обусловленным волей законодателя и судьи. Но разве признание лица на основании закона невменяемым это не констатация реально существующих объективных отношений? Вряд ли правильно утверждать обратное. А это означает, что то, что признаётся, именуясь невменяемостью, также существует объективно, независимо от воли законодателя и судьи и именно поэтому становится возможным его признание.

Наконец, во что же превращается психическое состояние в момент совершения деяния? В то самое правовое состояние, концепцию которого отстаивает С. Н. Шишков. Ведь речь идёт не о любых деяниях, а имеющих чёткую правовую определённость. И взаимоотношения здесь достаточно просты: не подпадает деяние под действие уголовного закона, не становится правовой категорией — психическое состояние лица, его совершившего, не становится ничем иным, кроме того, что оно есть — не появляется понятие «вменяемость–невменяемость». Предусмотрено деяние уголовным законом — психическое состояние лица становится правовой категорией и в зависимости от степени психических нарушений обозначается вменяемостью–невменяемостью, но только в связи с данным деянием.

Таким образом, при ближайшем рассмотрении концепция невменяемости как особого правового состояния, имевшая целью противостоять представлениям, идентифицирующим невменяемость с психическим состоянием субъекта, явилась лишь их юридическим вариантом. Она фактически констатировала сложившуюся практику, при которой решение о невменяемости принимает эксперт, высказывая в категорической форме своё мнение, а суд, признавая это решение, признаёт тем самым лицо невменяемым и придаёт заключению эксперта законную силу.

3. Невменяемость как невиновность и неответственность

Очевидно, что представление о невменяемости как особом правовом состоянии полностью не решало проблему разделения (различения) понятий «невменяемость» и «психическое состояние», так же как и не вносило ничего нового в определение пределов компетенции психиатра-эксперта. Видимо, понимая это, одним из недостатков концепции невменяемости как особого психического состояния С. Н. Шишков (1983) считает то, что «непризнание субъекта виновным и невозложение на него ответственности, составляющие сущность названного понятия, выступают лишь следствием невменяемости и фактически остаются за её пределами» (с. 32).

Действительно, в судебно-психиатрической литературе в качестве аксиомы приводится тезис о том, что вменяемость есть основная предпосылка вины правонарушителя (Г. В. Морозов, Т. П. Печерникова, Б. В. Шостакович, 1983). По мнению С. Н. Шишкова, здесь должны быть иные отношения. Невозможность признать душевнобольного виновным и ответственным включается в понятие невменяемости как особого правового состояния субъекта. Отсюда следует определение: «Невменяемость есть невозможность признать лицо виновным и ответственным вследствие его психического расстройства» (с. 32).

Б. А. Протченко (1979) сформулировал эту идею раньше и более полно и именно её подверг критике С. Н. Шишков. Б. А. Протченко указывал следующее: «Невменяемость — это признанная судом невиновность и неответственность лица, которое во время совершения общественно опасного деяния, предусмотренного уголовным законом, в силу своего психического состояния, вызванного хронической душевной болезнью, временным расстройством душевной деятельности, слабоумием или иным болезненным расстройством, не могло отдавать себе отчёта в своих действиях или руководить ими» (с. 11).

Сравнив две приведённые выше формулы, нельзя не отметить, что в них невиновность вследствие психического заболевания и неответственность включены в объём понятия «невменяемость». Это означает, что признание невиновности и неответственности должно предшествовать решению о невменяемости, что противоречит и логике определения понятия, и практике. Признание лица невиновным и неответственным в отношении совершённых им общественно опасных действий в болезненном состоянии, исключающем способность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими, по времени всегда следует за признанием его невменяемым, т. е. является следствием этого решения. Отсюда очевидна невозможность включения этих понятий в объём и содержание понятия «невменяемость». Да и сам С. Н. Шишков полагает неудачной формулу Б. А. Протченко (а, следовательно, и свою) в том отношении, что признание невменяемости невиновностью отождествляет вменяемость, как противоположное понятие, с виновностью, что явно неправомерно.

Ю. С. Богомягков (1989) по этому вопросу указывает, что понимание невменяемости как невиновного совершения деяния психически больным лицом является отождествлением невменяемости с казусом и включением её в объективную сторону преступления. Он указывает, что виновным и невиновным могут быть признаны только вменяемые лица, а «общественно опасное деяние невменяемого отличается от преступления вменяемого лица тем, что в первом случае отсутствует субъект преступления, вследствие чего вопрос о виновности или невиновности вообще не возникает» (с. 104).

Аналогичной позиции придерживаются Ю. М. Антонян и С. В. Бородин (1987). Они утверждают, что категория невиновности вообще не применима к общественно опасному деянию, поскольку в нём нет ни субъекта, ни состава преступления и поэтому вопрос о виновности не возникает. Таким образом, невменяемость исключает не вину лица, совершившего общественно опасное деяние, а его уголовную ответственность за это деяние, не содержащее состава преступления.

В то же время в других работах понятия вменяемости и вины практически сливаются. Р. И. Михеев (1983) видит сущность вины в отрицательном отношении субъекта к охраняемым уголовным правом интересам социального общества, выраженном в совершённом им общественно опасном деянии. В таком случае вменяемость от вины текстуально отличается, казалось бы, только тем, что это отрицательное отношение субъектом осознаётся (лицо способно отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими).

Но дело в том, что охарактеризовать отношение субъекта к чему-либо как отрицательное и на этом основании говорить о виновности можно лишь в том случае, если им осознаётся это что-либо и своё отношение к нему. Если этот аргумент не учитывать, то не остаётся ничего иного как признать наличие вины и при невменяемости, ибо последняя исключает осознание лицом всех возможных характеристик своего поведения и деяний, включая общественную опасность и противоправность.

Может возникнуть вопрос: почему психиатров интересует проблема соотношения понятий «вменяемость» и «вина» и не выходят ли они здесь за пределы своей компетенции? Чтобы ответить на него, необходимо учитывать три обстоятельства.

Первое состоит в том, что понятие вины имеет непосредственное отношение к психической составляющей причинно-следственных отношений, существующих между лицом и деянием, проявляющейся в виде умысла или неосторожности. И уже в силу этого понятия вменяемости и вины оказываются тесно связанными между собой.

Второе обстоятельство определяется необходимостью чёткого разграничения компетенций психиатра и юриста при решении вопросов вменяемости и оценке общественной опасности невменяемого лица, определение которой необходимо для назначения принудительной меры медицинского характера и которая (общественная опасность) вполне может быть представлена как психопатологический аналог вины.

Третье определяется тем, что эти понятия имеют непосредственное отношение к формуле невменяемости, правильное применение которой возможно лишь в случае одинакового понимания её юристами и психиатрами. В силу этого чёткое определение объёма и содержания указанных понятий, характера их взаимосвязи представляется абсолютно необходимым. И в этом смысле приведённые выше взгляды на соотношение понятий вины и вменяемости представляются по меньшей мере дискуссионными.

Обратимся к конкретному примеру умышленного убийства на почве ревности. Какие вопросы возникают раньше: о виновности субъекта или о его вменяемости? Очевидно первое. Пленум Верховного Суда СССР в своём постановлении от 16.03.71 г. «О судебной экспертизе по уголовным делам» (Сборник постановлений…, 1978, с. 385) указал, что экспертиза является следственным и судебным действием, назначается и проводится на стадии предварительного расследования и судебного разбирательства, где обстоятельства дела расследуются по существу. Следовательно, для того, чтобы была назначена экспертиза, необходимо признать лицо подозреваемым, обвиняемым или подсудимым, т. е. предположить или доказать его вину. Иначе не будет юридических оснований для назначения судебно-психиатрической экспертизы и постановки вопроса о вменяемости лица. Об этом в своё время говорил В. С. Трахтеров (1966).

Указанное преступление может совершить как психически здоровый человек, так и душевнобольной. В первом случае признание лица судом вменяемым опирается на установление факта уголовно наказуемого деяния, физической причинной связи между лицом и деянием и психической связи между ними в форме умысла. Поскольку лицо признаётся вменяемым, постольку исследуется в дальнейшем его вина. При признании лица невменяемым вина отсутствует ввиду отсутствия психической связи между лицом и деянием по причине его неспособности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими.

Однако то, что вина не находит своего подтверждения, совершенно не означает, что вопрос о виновности не возникает. Видимо, нечёткость представлений по этому поводу лежит в основе существующей практики судопроизводства по делам лиц, признанных на предварительном следствии невменяемыми (ст. 417 УПК Украины), когда их материалы направляются на суд для применения принудительных мер медицинского характера.

4. Невменяемость и недееспособность

Известны попытки сопоставления понятий вменяемости (невменяемости) и дееспособности (недееспособности), с одной стороны, с целью попытаться раскрыть их содержание, с другой — обосновать их юридическую природу. Аналогию между этими понятиями проводит С. Н. Шишков (1983) в подтверждение концепции невменяемости как особого правового состояния. По его мнению, «дееспособность мыслится как признанная со стороны государства способность лица самостоятельно осуществлять свои права и исполнять обязанности. Объявление душевнобольного недееспособным — это признание его лишённым названной способности, возможности самостоятельно вступать в правоотношения вследствие психического расстройства. Недееспособность субъекта не эквивалентна его психическому состоянию» (с. 3).

При этом возникает вопрос: разве отсутствие признания за гражданином дееспособности государством лишает его способности самостоятельно вступать в правоотношения, способности действовать? Очевидно, нет. В таких случаях дееспособность презюмируется законом, начиная с определённого возраста и до тех пор, пока не возникнет сомнений в её наличии. Таким образом, можно полагать, что дееспособность лица de facto в гражданском обществе не существует раздельно от дееспособности de jure.

По мнению Ю. М. Антоняна и С. В. Бородина (1987), невменяемость и недееспособность — это совершенно различные правовые категории, перед которыми ставятся разные задачи. Признание лица недееспособным, как они полагают, всегда относится к будущему и означает лишение его возможности вступать в какие-то правоотношения. Признание лица невменяемым всегда относится к прошлому и имеет в виду ранее совершённое, конкретное общественно опасное деяние.

В этих аргументах есть одно слабое место. Недееспособность не всегда относится к будущему, а в значительной части экспертных случаев и к настоящему и к прошлому, когда лицо уже вступило в какие-либо правоотношения. Поэтому аргумент времени в данном случае отпадает.

С юридической точки зрения это очевидно различные правовые категории, что определяется не психическим состоянием субъекта, а правовой природой действий, совершённых им и интересующих суд. С точки зрения экспертной, при определении и вменяемости, и дееспособности речь идёт об одном и том же: о способности лица адекватно воспринимать окружающее, себя, свои действия и руководить ими. Только в первом случае речь идёт о конкретном уголовно наказуемом деянии, а во втором — о действии, находящемся в сфере гражданского права. Вне этих действий психиатрическое содержание понятий «невменяемость» и «недееспособность» различить невозможно.

Поэтому более прав Р. И. Михеев (1983), который полагает, что вменяемость и дееспособность — однопорядковые категории и понимает вменяемость в уголовном праве как специальную разновидность общеправового понятия — дееспособности (с. 68). Различие же между невменяемостью и недееспособностью он видит не в степени способности к рассудительной деятельности, а в различной юридической природе указанных понятий, в функциональном назначении, объёме, содержании, сфере применения (с. 71). Другими словами, деяние вменяется субъекту именно потому, что он дееспособен, т. е. может действовать сознательно.

5. Презумпция вменяемости

Анализ динамики представлений о формуле невменяемости показывает, что сложность обсуждения этой проблемы и затруднения в поиске взаимопонимания между психиатрами и юристами обусловлены тем, что каждая из сторон пытается анализировать её сугубо в рамках понятийного аппарата своей науки. Причём в зависимости от контекста в понятие «вменяемость–невменяемость» вкладывается различное содержание. Особенно демонстративно в этом отношении обсуждение вопроса о презумпции вменяемости.

В. Н. Кудрявцев и Н. С. Малеин (1980) указывают, что советский уголовный закон исходит из предположения о вменяемости всех лиц, достигших возраста уголовной ответственности и не являющихся психически больными.

Однако в другой работе В. Н. Кудрявцев (1982), указывая на неодинаковый подход законодателя к оценке юридического значения неосознанных актов поведения, пишет, что «в сфере ответственности действует гораздо более строгое правило, всегда необходима не только вменяемость, но и вина, т. е. определённое психическое отношение к совершаемому поступку (в форме умысла или неосторожности). Это означает, что только такие действия могут быть признаны противоправными, которые находятся под актуальным или потенциальным контролем сознания. Презумпции вменяемости здесь не существует» (с. 87).

Р. И. Михеев (1983) полагает, что если гражданский закон признаёт легальную презумпцию дееспособности, то вменяемость составляет не легальную, а фактическую презумпцию (с. 160). Предпосылки вменяемости субъекта специально доказываются далеко не всегда, но не потому, что вменяемость лица презюмируется, а потому, что в большинстве случаев она с достаточной очевидностью устанавливается, но не автоматически, а путём доказывания других социальных признаков, имеющих уголовно-правовое значение, характеризующих субъекта и совершённое им деяние. Фактическая презумпция вменяемости может быть опровергнута, если имеются обстоятельства, свидетельствующие об обратном.

Критикуя эту позицию, Ю. М. Антонян и С. В. Бородин (1987) справедливо указывают, что презумпция на то и презумпция, которая признаётся истиной до того, пока она не опровергнута. Отсюда следует, что невменяемость каждый раз подлежит доказыванию посредством назначения судебно-психиатрической экспертизы, но только в тех случаях, когда возникают сомнения во вменяемости обвиняемого. И далее авторы высказывают весьма спорную мысль о том, «что доказанная (после проведения судебно-психиатрической экспертизы) или признанная как презумпция вменяемость исключает невменяемость, но не исключает наличие у обвиняемого психических аномалий…» (с. 153).

Очевидно, что при таком подходе уравниваются понятия «доказательство» и «признание», что принципиально недопустимо. Доказательство основывается на фактах, исследованных специалистом в области психиатрии, а признание вменяемости как презумпции есть, по мнению авторов, признание, что сомнений в психической полноценности обвиняемого не имеется.

Вряд ли нужно доказывать, что отсутствие сомнений у следствия и суда не есть доказательство психической полноценности обвиняемого, потому, что юрист никогда не сможет разграничить имеющиеся у обвиняемого психические недостатки, не лишающие его способности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими, от психических нарушений, исключающих вменяемость.

Если же посмотреть в корень вопроса, то цитированные выше авторы отстаивают одну и ту же мысль. Фактическая презумпция вменяемости и есть та вменяемость, которая устанавливается в ходе предварительного следствия или судебного разбирательства признанием отсутствия сомнений в психической полноценности обвиняемого. Ведь как сомнения, так и их отсутствие могут определяться лишь конкретными фактами.

Представляется, что проблема здесь в другом. Если исходить из того, что в понятие вменяемости входит и деяние, и факт его совершения данным лицом, то ни о какой презумпции вменяемости говорить не приходится. Иначе надо презюмировать и совершение деяния данным лицом, а следовательно, и вину. Размышления о презумпции применительно к вменяемости допустимы лишь в том случае, если речь идёт о презюмировании психического здоровья субъекта до тех пор, пока не доказано обратное, безотносительно к каким-либо обстоятельствам, имеющим уголовно-правовое значение. Но для этого необходимо чёткое определение объёма и содержания понятий «вменяемость» и «способность осознавать свои действия и руководить ими», необходимо их разделение, а не идентификация, как это делают практически все названные авторы.

6. Невменяемость и её критерии

Полная зависимость решения суда от заключения психиатра-эксперта, приоритет медицинских признаков в определении невменяемости превращали проблему невменяемости скорее в медицинскую, судебно-психиатрическую, чем юридическую. Формула невменяемости в настоящее время исчерпывается двумя критериями, определение которых входит в компетенцию психиатра-эксперта. Что же в таком случае остаётся юристам, кроме переименования психологического критерия юридическим?

Естественно, это не удовлетворяет юристов, которые полагают, что существующая трактовка невменяемости не отражает правовой сущности этого понятия и вносит путаницу в практику судопроизводства (Б. А. Протченко, 1987). Более того, по мнению С. Н. Шишкова (1991), законодательная формула определения невменяемости и ей подобные формулы символичны, абстрактны и почти лишены смысла. Он считает, что больные признаются невменяемыми на основе условных договоренностей между соответствующими специалистами. И такой конвенциональный характер носит признание невменяемыми большинства душевнобольных, поскольку при глубоких поражениях психики общественно опасные действия совершаются нечасто. Поэтому история формирования представлений об объёме и содержании понятий «вменяемость–невменяемость», предстаёт, с одной стороны, как постоянный поиск компромисса между медицинским и юридическим их толкованием, с другой — как попытки найти в самом определении невменяемости признаки, разграничивающие компетенции психиатра и юриста. Этот процесс, не увенчавшийся успехом на уровне понятий «вменяемость–невменяемость», был перенесён на их критерии.

Так, Б. А. Протченко (1987) считал, что в основе дефиниции невменяемости должны находиться правовые признаки и поэтому необходимо внедрить в науку и практику юридическую концепцию невменяемости с её собственными правовыми признаками (критериями). Таких признаков, характеризующих понятие невменяемости, он указал сразу три. Это совершённое общественно опасное деяние, факт совершения деяния данным лицом и невиновное совершение деяния, обусловленное отсутствием умысла и неосторожности в действиях лица, которое в силу расстройства душевной деятельности не могло отдавать себе отчёта в совершённом и руководить своими действиями. Дефиниция невменяемости приобрела следующую форму: «Невменяемость, как категория права, состоит в исключении ответственности лица, совершившего невиновно общественно опасное деяние» (с. 22).

Мысль А. А. Хомовского, высказанная 20 годами ранее, нашла своё продолжение. Два признака: деяние и факт совершения его данным лицом, постоянно присутствовавшие во всех формулах невменяемости и фактически включавшиеся в толкование невменяемости (как неспособности отдавать себе отчёт… во время совершения общественно опасного деяния) претендовали, наконец, на самостоятельность в виде юридических критериев. Третий юридический признак — невиновное совершение деяния… — понадобился, видимо, для того, чтобы поглотить медицинский и психологический критерии.

Однако, «юридическая» концепция невменяемости страдала теми же недостатками, что и «медицинская» и иные ранее предпринимавшиеся попытки толкования критериев невменяемости. Последние выступали в качестве рядоположных признаков, а поиск взаимоотношений между ними не учитывал правил определения понятия. Это же обстоятельство не давало возможности разделить признаки, которые выделялись авторами, на те, что относятся к объёму понятия и те, которые составляют его содержание. Продолжал довлеть линейный подход к трактовке критериев невменяемости. Попытку преодолеть его сделал Ю. С. Богомягков (1989).

Обоснованно возражая против отождествления невменяемости будь-то с психическим состоянием лица или с невиновным совершением деяния психически больным лицом, Ю. С. Богомягков утверждает, что «состояние невменяемости не исчерпывается психическим состоянием лица, поэтому названные понятия не идентичны» (с. 104). Причину такого отождествления он видит в неполном раскрытии содержания законодательного определения невменяемости. Рассматривая невменяемость как уголовно-правовую категорию, он указывает три группы признаков, составляющих её содержание, или три критерия: юридический, медицинский и психологический. В юридический им включается факт совершения лицом общественно опасного деяния, содержащего признаки состава преступления, и совпадение по времени совершения лицом опасного деяния и болезненного состояния его психики.

Ю. С. Богомягковым дано исчерпывающее обоснование нового понимания юридического критерия невменяемости. Более того, по сравнению со своими предшественниками он сделал шаг вперёд, указав на самостоятельное значение такого признака, как совпадение во времени совершения лицом опасного деяния и болезненного состояния его психики.

Вполне понятно, что в связи с новым содержанием юридического критерия невменяемости, необходимо было переосмысление критериев медицинского и психологического. Пытаясь решить эту проблему в рамках линейного подхода к трактовке взаимосвязи критериев невменяемости, Ю. С. Богомягков пошёл по пути их переименования: медицинского в психиатрический, а психологического в патопсихологический. Соответственно психологический критерий из критерия невменяемости превращался в критерий вменяемости.

Такой подход оживлял неновый для психиатрии вопрос о патопсихологии и взаимоотношении психологии с психиатрией, подвергнувшийся в своё время широкому обсуждению (Б. Я. Первомайский, 1973; П. С. Граве, 1974; Ю. А. Антропов, 1975; Ю. Ф. Поляков, 1977), и не учитывал того, что неспособность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими может быть обусловлена не только патологией психики, но, например, и таким физиологическим состоянием, как сон.

В связи с тем, что существует проблема взаимоотношения между понятиями «вменяемость–невменяемость» и критериями, их определяющими, главным следовало считать не изменение названия критериев, а исследование реальных отношений между тем, что именуется медицинским и психологическим критерием. Для этого необходимо определение их истинного содержания, что в значительной мере зависит от способа разрешения диалектического противоречия между формальной определённостью правовых норм и отсутствием резких разграничительных линий в живой действительности, противоречия между вменяемостью–невменяемостью, с одной стороны, и психическими расстройствами различной степени выраженности — с другой.

На практике это означает необходимость сведения всего многообразия психических расстройств к двум группам по признакам, входящим в конечном итоге в понятие «вменяем–невменяем». При этом следует учитывать, что МКБ-9 насчитывает более 50 основных вариантов психозов и более 80 видов непсихотических расстройств (Психические расстройства, 1982). Классификация DSM-III-R насчитывает 292 психиатрические категории (DSM-I содержала только 106). В процессе работы над DSM-IV поступило еще 94 предложения (H. A. Pincus, A. Fransis, W. W. Davis et al., 1992). Отсюда понятно, что проблема классификации психических расстройств применительно к понятиям «вменяем–невменяем» не могла быть разрешена юристами, а попытки сделать это приводили их в тупик1.

Так, известно, что медицинским критерием невменяемости именуется данный законодателем в обобщённом виде исчерпывающий перечень психических расстройств, которые могут сопровождаться утратой способности лица отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими. Однако, диспозиция ч. 1 ст. 12 УК Украины предполагает (и практика это подтверждает) возможность сохранения указанной способности при наличии у лица этой патологии. Поэтому, пытаясь изложить формулу вменяемости, авторы вынуждены констатировать и при вменяемости наличие медицинского критерия.

Так, В. С. Трахтеров (1966) указывает, что вменяемость может присутствовать при наличии любого из видов психических расстройств, перечисленных в законе. Эту же мысль подтверждает Р. И. Михеев (1983), когда пишет, что медицинский критерий вменяемости даже значительно шире, чем при невменяемости, так как охватывает психические аномалии, не исключающие вменяемости (с. 63).

Ю. М. Антонян и С. В. Бородин (1987) утверждают, что «вменяемыми считаются не только лица, не имеющие каких-либо недостатков психического характера, но и лица, которые страдают психическими заболеваниями и недостатками умственного развития» (с. 123). При таком подходе неизбежно признание наличия при вменяемости и психологического критерия, что и делают указанные авторы (Р. И. Михеев, 1983, с. 61; Ю. М. Антонян, С. В. Бородин, 1987, с. 123; Ю. С. Богомягков, 1989, с. 106). Из этого следует, что и вменяемость, и невменяемость, т. е. взаимоисключающие понятия, содержат и медицинский, и психологический критерии.

Между тем, если под критерием понимать существенный или отличительный признак, позволяющий различать сходные объекты, мерило, на основании которого даётся оценка явления или определение предмета (С. М. Локшина,1985), то какие бы то ни было психические расстройства, в том виде, как они указаны в законе, не могут быть отличительным признаком вменяемости, ибо последняя определяется и у психически здоровых лиц. В равной мере они не могут составить медицинский критерий невменяемости, так как закон допускает их наличие у вменяемых лиц.

Налицо антиномия (как следствие несовершенства способа разрешения упоминавшегося выше диалектического противоречия), состоящая в том, что медицинский критерий в его нынешнем понимании и может, и не может быть отличительным признаком и вменяемости, и невменяемости (Н. И. Кондаков, 1971, с. 36). В содержание же психологического критерия, в зависимости от того, утверждается ли его принадлежность к вменяемости или невменяемости, вкладывается прямо противоположный смысл. В первом случае используется положительное определение (мог отдавать себе отчёт…), во втором — отрицательное (не мог отдавать себе отчёт…).

Приведённые аргументы свидетельствуют, что действующие определения анализируемых понятий нарушают ряд положений формальной логики. Различное содержание как медицинского, так и психологического критериев противоречит закону тождества, утверждающему необходимость соответствия мысли самой себе на протяжении данного рассуждения. Иными словами, приняв определённое значение критерия, мы должны следовать ему на протяжении всего анализа понятий «вменяемость–невменяемость». В силу закона противоречия, будучи взаимоисключающими, эти понятия предполагают не различное содержание определяющих критериев, а их несовпадение.

В части квалификации психологического критерия невменяемости нарушается известное со времен Аристотеля правило, согласно которому определение не должно быть отрицательным, т. е. нельзя именовать отличительным признаком то, чего нет. Иначе по аналогии медицинский критерий вменяемости должен включать не только определённые виды нарушений психики, но и их отсутствие.

Это обстоятельство точно подметил И. И. Карпец (1984), который, анализируя понятие невменяемость, указал, что «в определении «психологический критерий» простая ошибка, ибо если речь идёт о действиях человека, не способного сознавать то, что он делает, и руководить своими поступками, то ни о какой психологии и психологическом критерии говорить не приходится» (с. 6). Кроме того, совершенно очевидно, что определяемое понятие («вменяемость–невменяемость») должно определяться содержанием критерия, а не наоборот, как это имеет место в настоящее время.

Сравнительная оценка существующих определений невменяемости (табл. 3) показывает, что ни одно из них не отвечает в полной мере наиболее адекватному в данном случае определению понятия через ближайший род и видовое отличие. Чтобы пояснить этот вывод, сделаем небольшой экскурс в область логики определения понятий.

Таблица 3

Определения невменяемости

Б. А. Протченко, 1979. Невменяемость — это признанная судом невиновность и неответственность лица, которое во время совершения общественно опасного деяния, предусмотренного уголовным законом, в силу своего психического состояния, вызванного хронической душевной болезнью, временным расстройством душевной деятельности, слабоумием или иным болезненным расстройством, не могло отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими.
Ф. В. Кондратьев, 1983. Невменяемым признается лицо, совершившее деяние, обусловленное болезненным нарушением способности организовать своё поведение в соответствии с социально-психологическими обстоятельствами.
Р. И. Михеев, 1983. Невменяемость — это исключающая вину и уголовную ответственность неспособность лица осознавать во время совершения общественно опасного деяния фактический характер и общественную опасность совершаемых действий (бездействия) или руководить ими, вызванная хронической психической болезнью, временным расстройством психической деятельности, слабоумием или иным психическим болезненным состоянием.
С. Н. Шишков, 1983. Невменяемость — особое правовое состояние человека, признанное за ним со стороны государства и предполагающее в качестве обязательного условия вынесение соответствующего судебного решения.
И. И. Карпец, 1984. Невменяемость — означает отрицание всего того, что характеризует вменяемость и близкие к ней понятия: лицо не обладает необходимыми для постановления ему в вину деяния качествами; не может иметь место процесс вменения; само деяние не обладает теми свойствами, которые могут быть поставлены в вину человеку.
Ю. М. Антонян, С. В. Бородин, 1987. Невменяемость — это психическое состояние лица, заключающееся в его неспособности отдавать себе отчёт в своих действиях, бездействии (сознавать фактическую сторону и общественную опасность деяния) и руководить ими вследствие болезненного состояния психики или слабоумия, результатом которой является освобождение от уголовной ответственности и наказания с возможностью применения по решению суда принудительных мер медицинского характера.
Ю. С. Богомягков, 1989. Уголовно-правовая невменяемость — это предусмотренное уголовным законом обстоятельство, исключающее субъекта преступления и имеющее своим содержанием факт совершения объективно противоправного общественно опасного деяния лицом, которое во время его совершения не могло сознавать общественной опасности своего деяния или руководить ими вследствие психической болезни, либо иного болезненного состояния.

Известно, что определение понятия (от лат. definitio) — есть логическая операция, раскрывающая содержание понятия. В свою очередь содержание понятия определяется как отображённая в нашем сознании совокупность свойств, признаков и отношений предметов, ядром которой являются отличительные, существенные свойства, признаки и отношения (Н. И. Кондаков, 1971). Существенными же являются такие признаки, свойства или отношения, которые необходимо принадлежат предмету при всех условиях, без которых данный предмет не может существовать, которые выражают природу предмета и тем отличают его от предметов других видов и родов (Н. И. Кондаков, 1971). Таким образом, отражение существенного является одним из основных требований к определению.

Предметы обладают некоторым множеством признаков, свойств и отношений, существенный характер которых определяется в связи с конкретными условиями происхождения, существования или взаимодействия с другими предметами. Это обстоятельство обусловливает множество определений. Так, известны определения существенные и случайные, реальные и номинальные. Описаны также определения генетические, остенсивные, операциональные, синтаксические, непредикативные, индуктивные, определения через абстракцию и др. Основным приёмом определения считается определение через ближайший род и видовое отличие. Очевидно, что определение будет правильным, если оно соответствует одному из известных видов и составлено с соблюдением правил определения понятия.

Формальной логикой изучаются семь основных правил определения понятия:

  1. Понятие определяется через ближайший род и видовое отличие.
  2. Определение должно быть соразмерным, чтобы объёмы определяемого и определяющих понятий совпадали, были соответственны.
  3. Видовым отличием должен быть признак или группа признаков, свойственных только данному понятию и отсутствующих в других понятиях, относящихся к тому же роду.
  4. Определение не должно содержать круга, т. е. определяемое понятие не должно определяться посредством такого понятия, которое само становится ясным только посредством определяемого понятия.
  5. Определение не должно быть только отрицательным.
  6. Определение не должно быть логически противоречивым.
  7. Определение должно быть ясным, чётким, исключающим двусмысленность.

Теперь, с точки зрения этих правил, попытаемся проанализировать определения невменяемости, представленные в табл. 3. Разделим их на две части. К первой отнесём определения И. И. Карпец, С. Н. Шишкова и Ф. В. Кондратьева. Первое из них очевидно нарушает 5-е правило, поскольку является отрицательным. Поэтому ни один из элементов, включённых в определение, не характеризует понятие «невменяемость». Например, несовершеннолетнее лицо до определённого возраста не обладает необходимыми для постановления ему в вину качествами, однако это не означает, что такое лицо должно признаваться невменяемым.

Определение С. Н. Шишкова нарушает 2-е и 7-е правила, поскольку не является соразмерным и допускает двусмысленность. Так, в этом определении понятие «невменяемость» вполне может быть заменено на «вменяемость», «дееспособность» или «недееспособность».

Определение Ф. В. Кондратьева нарушает 7-е правило, поскольку своим содержанием имеет достаточно общие характеристики, допускающие различные толкования. Например, определение не содержит характеристик деяний, совершив которые, лицо может быть признано невменяемым. Болезненное нарушение способности организовывать своё поведение в соответствии с социально психологическими обстоятельствами является общим признаком всех расстройств психической деятельности. Очевидно, что если такого признака нет, то не может быть и психиатрического диагноза. В то же время известно, что не любое психическое расстройство может быть основанием для признания лица невменяемым.

Указанные определения не могут быть отнесены к определениям через ближайший род и видовое отличие и, таким образом, нарушают 1-е правило определения понятий.

Оставшиеся четыре определения более отвечают 1-му правилу определения понятий и фактически повторяют, несколько видоизменяя и дополняя, законодательную формулу невменяемости со всеми её недостатками. Так, в определении Б. А. Протченко невменяемость идентифицируется с невиновностью и неответственностью, хотя известно, что эти понятия не синонимичны. Если следовать определению Б. А. Протченко и признавать психически больного, совершившего общественно опасное деяние, будучи неспособным отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими, невиновным и неответственным, то чем в таком случае является ограничение его свободы применением принудительной меры медицинского характера?

Р. И. Михеев в своём определении невменяемости более осторожен. Он как бы констатирует факт: невменяемость исключает вину и уголовную ответственность. На первый взгляд, такое утверждение не должно вызвать возражений. Но если обратиться к содержанию понятий «невменяемость» и «вина», то обнаружится что они имеют общий элемент, а именно, доказанный факт совершения данным лицом общественно опасного деяния, предусмотренного уголовным законом. В этом случае противопоставление понятий «невменяемость» и «вина» не выглядит достаточно корректным. Тем не менее, в определении Р. И. Михеева сделан шаг вперёд по сравнению с действовавшей на тот период законодательной формулой невменяемости. Понятие «отдавать себе отчёт» заменено более точным «осознавать». Иные болезненные состояния получили свою определённость как «психические». Дискуссионным представляется предложение учитывать в определении невменяемости «неспособность лица сознавать фактическую сторону и общественно опасный характер деяния». Это предложение присутствует и в определениях Ю. М. Антоняна, С. В. Бородина и Ю. С. Богомягкова. Оценить его можно только после анализа объёма и содержания понятий «сознание» и «общественно опасное деяние», что будет сделано далее.

В определении Ю. М. Антоняна и С. В. Бородина невменяемость идентифицируется с определённым психическим состоянием лица. Таким образом, сложное понятие, каким является невменяемость, сводится к одной из его содержательных характеристик. С таким же эффектом можно было бы определить вину как «психическое состояние, проявляющееся во время совершения преступления психическим отношением в форме умысла или неосторожности, результатом чего является привлечение к уголовной ответственности и определение меры наказания». Вряд ли юристы согласятся с таким определением.

Введение в определение последствий признания лица невменяемым, как это делают Б. А. Протченко, Р. И. Михеев, Ю. М. Антонян и С. В. Бородин, с точки зрения правил определения понятия не является необходимым. Этим нарушается правило соразмерности, так как последствия не являются признаком, определяющим невменяемость. Так, невиновным и не подлежащим ответственности (определения Б. А. Протченко и Р. И. Михеева) может быть признано и психически здоровое лицо. Принудительные меры медицинского характера могут быть применены (определение Ю. М. Антоняна и С. В. Бородина) и к вменяемому лицу, заболевшему психическим заболеванием уже после совершения общественно опасного деяния.

Это же делает в своём определении и Ю. С. Богомягков, указывая, что невменяемость исключает субъекта преступления. Такое исключение может иметь место и в силу других обстоятельств. В то же время невменяемость не исключает субъекта общественно опасного деяния, а это обстоятельство является одним из признаков, определяющих понятие «невменяемость». С точки зрения соответствия приведённым выше правилам определение невменяемости, данное Ю. С. Богомягковым, выглядит наиболее удачным. Он однозначно определяет невменяемость как уголовно-правовую категорию, указывает два определяющих признака — деяние и психическую болезнь, влекущую неосознавание деяния и невозможность руководить действиями. Не останавливаясь более детально на этом определении и его недостатках, к чему мы будем ещё обращаться далее, ограничимся констатацией исключительной сложности определения понятия «невменяемость», за чем стоят как объективные, так и субъективные факторы.

То же можно сказать и об определениях вменяемости (табл. 4). Их авторы, акцентируя внимание на одних признаках, упускают другие. Сравнение приведённых дефиниций вменяемости и невменяемости показывает, что определение формулы понятия есть определение количества и характера предметов (объектов), охватываемых данным понятием и определение способа их взаимосвязи, позволяющего вычленить их общие признаки.

Таблица 4

Определения вменяемости

Р. И. Михеев, 1983. Вменяемость — способность психически здорового лица сознавать общественную опасность своих действий и руководить ими во время совершения общественно опасного деяния в рамках данного состава преступления.
С. Н. Шишков, 1983. Вменяемость — особое правовое состояние, проявляющееся в том, что субъект, способный отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими, подлежит уголовной ответственности за эти действия, если в них содержатся признаки состава преступления.
И. И. Карпец, 1984. Вменяемость — есть качество лица, его способность совершать деяния, которые ставятся ему в вину.
Ю. М. Антонян, С. В. Бородин, 1987. Вменяемость — это психическое состояние лица, заключающееся в его способности по уровню социально-психологического развития и социализации, возрасту и состоянию психического здоровья отдавать себе отчёт в своих действиях, бездействии (сознавать фактическую сторону и общественную опасность деяния) и руководить ими во время совершения преступления и нести в связи с этим за него уголовную ответственность и наказание.

7. Формула невменяемости в законодательствах некоторых других стран

С аналогичными проблемами сталкиваются судебные психиатры и в других странах. Это, прежде всего, проблема содержания понятий, используемых в судебной психиатрии и проблема соотнесения юридической формулы с психиатрической нозологией. Весьма показательна в этом плане динамика формулы невменяемости в США. A. A. Stone (1984) указывает, что психиатрия не имеет до настоящего времени связной и общеприемлемой теории ответственности. По его мнению, психиатры отдают себе отчёт в том, что защита по причине психической болезни есть в первую очередь продукт законодательной теории уголовной вины и является специальной ветвью этой теории. Очевидно, что в силу тесного переплетения интересов юриспруденции и психиатрии, используемый для определения криминальной ответственности тест выглядит как очень узкий и ограничивающий тест, постепенно расширяющийся в своём содержании на протяжении более чем столетия, а затем опять суживающийся в зависимости от того, какой подход (медицинский или юридический) оказывается преобладающим.

Наиболее ранним в этой сфере применения психиатрии является английский тест «like a wild beast test» (подобный дикому зверю). В его трактовке использовались 3 основные характеристики: отличие от человеческого бытия в силу неспособности к рассудочной деятельности; недостаток контроля над поведением; состояние бешенства или ярости (A. A. Stone, 1984). Фактически в этом тесте подразумевалось расстройство всех трёх основных сфер психической деятельности: недостаточность рассудка или когнитивная неспособность; недостаток контроля поведения или волевая неспособность; общее эмоциональное расстройство (ярость).

Далее, вплоть до 50-х годов нынешнего столетия при защите обвиняемого, вследствие его «безумия» использовалось правило М’Naghten от 1843 года. Оно гласило: «Для обоснования защиты, основанной на невменяемости обвиняемого, необходимо недвусмысленно доказать, что во время совершения преступления обвиняемый страдал от столь сильного расстройства рассудка вследствие психического заболевания, что не понимал сути и характера своего деяния, или, если понимал это, не осознавал, что совершает правонарушение» (H. A. Davidson, 1962; N. T. Sidley, P. Solomon, 1974; A. A. Stone, 1984; Д. Монахан, С. Шах, 1991).

В отличие от американской, в английской литературе указывается на два правила МcNaughton (используется иная транскрипция имени). Второе правило требовало ответа на вопрос, действовал ли обвиняемый под влиянием бреда (insane delusion), как существующего факта, совершил преступление вследствие этого и в связи с этим должен быть оправдан (M. Sim, 1981).

Нечёткость использованных в этом правиле критериев не позволяла реалистически определить контингент лиц, освобождаемых от ответственности по психическому состоянию. Многие нарушители закона признавались здоровыми и отправлялись в тюрьму (R. W. Nice, 1962). Критики этого теста полагали, что в нём излишне подчёркивается познавательная неспособность и игнорируются эмоциональные расстройства и нарушение волевого контроля (A. A. Stone, 1984).

В это же время, как известная альтернатива тесту M’Naghten, американской юриспруденцией использовался «The Irresistible Impulse Test» (непреодолимое побуждение), который учитывал волевой компонент. Он предусматривал, что лицо, совершившее преступление, может быть неответственным при совпадении двух условий: если рассудок лишён свободы из-за психической болезни и лицо потеряло способность выбирать между правильным и неправильным; если эти действия являются исключительно продуктом психической болезни.

С 1954 г. правило М’Naghten было заменено на правило Durham: «Обвиняемый не ответственен за уголовное преступление, если его противозаконное действие было результатом его психической болезни или психического дефекта» (H. Weihofen, 1958; S. E. Sobeloff, 1958; R. W. Nice, 1962; Г. И. Каплан, Б. Дж. Сэдок, 1994). В этом определении законодатель вместо уточнения критериев, в частности, психологического критерия, пошёл по пути его изъятия из формулы, что усложнило её применение. Это связывалось с неясностью понятия «психическая» (mental) болезнь, в связи с отсутствием чёткой границы между нормой и патологией, и понятия «результат». В итоге тяжкие, немотивированные преступления презюмировались как результат, продукт психического расстройства (H. Weihofen, 1958). Столь же дискуссионным оказались понятия «insane» и «insanity», которые использовались как в медицинском смысле для обозначения психического расстройства, так и в юридическом в качестве синонима понятия «неответственный», что и в последующем питало конфликт между психиатрией и юриспруденцией (W. H. Haines, J. Zeidler, 1958; M. T. Eaton, 1958; W. F. Burke, 1958; B. M. Cormier, 1962; R. H. Bendt, 1973; G. N. Miller, 1979).

Оставались неясными принципы соотнесения юридической формулы неответственности по причине психического расстройства с психиатрической нозологией (H. Wechsler, 1958). Этот тест трактовался как медицинская модель криминальной неответственности, которая под психической болезнью подразумевала врождённые, приобретённые расстройства и резидуальные дефекты физической или психической болезни. В силу общего характера формулировки теста под него могли быть подведены любые расстройства психики или её дефект (A. A. Stone, 1984). Все указанные обстоятельства заставили апелляционный суд Колумбийского округа в 1972 г. отказаться от правила Durham (Г. И. Каплан, Б. Дж. Сэдок, 1994).

Неудовлетворённость степенью достоверности психиатрического исследования увеличивала число юристов и психиатров, поднимавших вопрос о неупотреблении концепции освобождения от уголовной ответственности по причине психической болезни или дефекта (J. Goldstein, J. Katz, 1963; J. Donelly, 1981). Такой антипсихиатрической точке зрения способствовало и то, что часто эксперт переставал отвечать требованию объективности его роли и становился адвокатом не только того, кто ему платит, но часто и своих собственных теоретических концепций (J. Donelly, 1981).

В 1962 году Американский институт права предложил следующую формулировку: «Лицо не несёт ответственности за преступление, если во время его совершения оно вследствие психического заболевания или неполноценности лишено достаточной способности оценивать преступный характер своего поведения или согласовывать своё поведение с требованиями закона» (The ALI Test). Однако и она не была признана удовлетворительной. Этот тест, будучи популярным в начале 80-х годов (P. S. Appelbaum, T. G. Gutheil, 1991), рассматривался как выраженная современным языком версия «like wild beast test». Однако в отличие от последнего, который предусматривал тотальное отсутствие когнитивной и волевой способности, «The ALI Test» допускал их раздельное нарушение (A. A. Stone, 1984). По своей сути этот тест представлял собой юридическую версию невменяемости и весьма сходен с теми предложениями по модификации психологического критерия невменяемости, которые выдвигаются в отечественной литературе.

После покушения Джона Хинкли на Рейгана The ALI Test претерпел некоторые изменения. С 1984 г. в виде Federal insanity standart он распространялся только на тех лиц, «которые в результате исключительно психической болезни или дефекта были неспособны оценить природу и качество или преступный характер своих действий». Использование понятия «исключительно психическая болезнь или дефект» имело целью ограничить использование теста для защиты лиц с расстройствами личности не только антисоциального характера (P. S. Appelbaum, T. G. Gutheil, 1991).

Трудность оценки психиатрами способности лица к волевому контролю вызвала предложения убрать из закона волевой признак невменяемости (R. Bonnie, 1983). В результате в 1984 году, в соответствии с рекомендацией Американской психиатрической ассоциации (APA), был принят новый закон, согласно которому для установления невиновности лица в связи с тяжёлым психическим расстройством необходимо, «чтобы во время совершения действий, образующих состав данного преступления, подсудимый вследствие тяжёлого психического заболевания или неполноценности был неспособен оценивать противоправный характер своих действий». Если учесть, что под психической болезнью Ассоциацией подразумевались психозы (A. A. Stone, 1984), то формулу 1984 г. следует рассматривать как попытку совместить медицинский и юридический подход к трактовке невменяемости.

Г. И. Каплан, Б. Дж. Сэдок (1994) сообщают о попытке ввести в юридическую практику США такую формулу, как «признание виновным, но психически больным», которая позволяет учесть особенности психического состояния подсудимого и обеспечить ему лечение в условиях строгого режима (нечто напоминающее ограниченную вменяемость). Американская медицинская ассоциация предложила проводить экскульпацию лишь в тех случаях, когда субъект из-за болезни не может даже сформировать преступные намерения. По мнению авторов, такой подход сильно ограничивает освобождение от наказания по психическому заболеванию и взваливает на тюрьмы бремя содержания большого количества психически больных. Американская ассоциация адвокатов и АПА в 1982 г. рекомендовали защиту невменяемости по признаку непонимания обвиняемым незаконности своего поведения. Г. И. Каплан, Б. Дж. Сэдок обращают внимание на противоречивость этих предложений и полагают, что данный вопрос будет подниматься в каждом важном случае, где применяется защита в связи с психическим заболеванием.

В Англии продолжает действовать правило McNaughton. Для того, чтобы защищать в суде от преступления, совершённого по причине психической болезни, необходимо доказать, что во время его совершения обвиняемый действовал под влиянием такого дефекта вследствие психического расстройства, что не понимал характера и качества совершённого им деяния или если понимал это, то не понимал незаконность и наказуемость своих действий (W. H. Trethowan, 1979).

Применяется также Акт о гомоцидных действиях от 1957 г., согласно которому, «если человек убивает или участвует в убийстве, то он не будет обвинён в убийстве, если у него было страдание от такого психического расстройства (являющегося результатом стойкого дефекта или отставания развития психики или любых иных причин или вызванного болезнью или повреждением), которое существенно снижает его психическую ответственность за его действия».

Во Франции до марта 1994 г. действовала формула невменяемости от 1810 года. Ст. 64 УК Франции предусматривала, что нет ни преступления, ни правонарушения, если подсудимый находился в состоянии деменции во время этих действий. Только в 1994 г. введена в действие ст. 122–1 с новой формулой невменяемости, в которой понятие «деменция» заменено на «расстройство психики, которое лишало его понимания или контроля своих актов». Эта формулировка толкуется как утрата лицом способности к осознаванию (C. Jonas, 1993; R. Tollemer, 1993). Тем не менее, в новой формуле отсутствует понятие болезни и, как и в отечественной формуле, интеллектуальная и волевая части психологического критерия соединяются союзом «или».

В ФРГ невменяемость из-за психических расстройств предусмотрена §  20 Уголовного кодекса, в котором указано, что невиновно действует тот, кто при совершении деяния из-за болезненного психического расстройства, глубокого расстройства сознания, слабоумия или других тяжёлых душевных отклонений неспособен понимать противоправность действий или рассудительно действовать (J. Glatzel, 1985). В группу болезненных психических расстройств включаются острые и хронические эндо- и экзогенные психозы. К глубоким расстройствам сознания относятся спутанность, сумеречные состояния, доминирующая слабость запоминания, помутнение сознания. К другим тяжёлым душевным отклонениям относятся неврозы, психопатии и сексуальные девиации.

В Норвегии законодатель пошёл по пути изложения признаков медицинского и психологического критериев как рядоположных. В результате оказалось, что для признания лица невменяемым необходимы следующие психопатологические состояния: бессознательное состояние, бессознательность в результате интоксикации, вызванной собственными действиями виновного, временно сниженная способность к осознанному поведению, выраженная в значительной степени, но не связанная с интоксикацией, вызванной собственными действиями виновного (С. Н. Шишков, 1983).

В Венгрии критерии невменяемости изложены в ст. 24, п. 1 Уголовного кодекса следующим образом: «Не подлежит наказанию тот, кто совершил преступление в таком патологическом состоянии умственной деятельности, как: душевные болезни, слабоумие, умственная деградация, расстройства психики, деперсонализация, что делает невозможным понимание последствий содеянного или не позволяет действовать соответствующе такому пониманию» (И. Гусар, 1981). При этом под категорией «расстройства психики» понимается нарушение сознания в узкомедицинском смысле.

В Чехословакии невменяемость исключает уголовную ответственность (§  12, ч. 1 Уголовного кодекса), а невменяемый виновник является по закону лицом, неспособным противозаконно действовать (Й. Погади, Л. Кочиш, Ш. Брайер, 1981). Условием невменяемости является наличие душевного расстройства, которое в значительной мере изменяет или же совсем парализует познавательные или управляющие функции человека.

Представленные определения свидетельствуют об отсутствии существенных различий в уровне разработки проблемы невменяемости в различных странах. Одной из причин такого положения является фрагментарность исследований, акцент на частных вопросах при недостаточно чётком решении общих проблем, имеющие в своей основе слабость методологической базы судебной психиатрии. Отсутствие системного подхода к анализу проблемы приводит авторов к логическим противоречиям. Без их устранения невозможна правильная квалификация критериев вменяемости–невменяемости с точки зрения объёма и содержания этих понятий, а значит и чёткое разделение компетенций психиатра-эксперта и юриста при их определении. Но прежде рассмотрим, как развивались представления о содержательной стороне критериев невменяемости и их взаимосвязи в формуле невменяемости.


    Примечание

  1. С введением в практику МКБ-10, декларирующей отказ от термина «болезнь» и традиционной дифференциации между неврозами и психозами, ситуация ещё более усложнилась и для психиатров (см. В. А. Абрамов, 2000).

Консультации по вопросам судебно-психиатрической экспертизы
Заключение специалиста в области судебной психиатрии по уголовным и гражданским делам


© «Новости украинской психиатрии», 2010
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211