НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  Судебно-психиатрическая экспертиза: статьи (1989–1999) »
В. Б. Первомайский

К 100-ЛЕТИЮ КНИГИ В. Х. КАНДИНСКОГО «К ВОПРОСУ О НЕВМЕНЯЕМОСТИ»

В. Б. Первомайский

* Публикуется по изданию:
Первомайский В. Б. К 100-летию книги В. Х. Кандинского «К вопросу о невменяемости» // Журнал невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. — 1991. — Т. 91, вып. 9. — С. 71–74.

* Также опубликовано в издании:
Первомайский В. Б. К 100-летию книги В. Х. Кандинского «К вопросу о невменяемости» // Первомайский В. Б. Судебно-психиатрическая экспертиза: статьи (1989–1999). — Киев: Сфера, 2001. — С. 33–43.

За бурными событиями текущего времени остался незамеченным исторический факт, состоящий в том, что в 1890 г., уже после смерти В. Х. Кандинского, увидела свет книга «К вопросу о невменяемости»1, содержащая его мысли и суждения по проблеме, актуальность которой не только не утратила со временем своего значения, но, напротив, ещё более возросла.

Книга, состоящая из двух частей, включает «Особое мнение» В. Х. Кандинского, зачитанное им на заседании Петербургского общества психиатров 18 февраля 1883 г. в связи с обсуждением проекта ст. 36 «Уложения о наказаниях», вводящей в закон волевой признак психологического критерия невменяемости. Далее приводятся положения в защиту психологического критерия, представленные В. Х. Кандинским I Съезду отечественных психиатров 8 января 1887 г. Вторая часть книги составлена из «Медицинских заключений о состоянии умственных способностей испытуемых». Эти заключения основывались на данных ряда судебных дел.

Таким образом, фактически идеям, определявшим основные направления практического решения психиатрами и юристами вопроса о невменяемости, уже более 100 лет. Казалось бы, вряд ли есть резон к ним возвращаться, тем более что взгляды В. Х. Кандинского на эту проблему уже подробно исследованы [5, 8–10]. Однако если такая необходимость и существует, то она может быть оправдана не только данью уважения к заслугам В. Х. Кандинского перед наукой, но и попыткой проследить исторические корни некоторых сегодняшних проблем судебной психиатрии.

К. Маркс в своё время писал: «Законодатель же должен смотреть на себя как на естествоиспытателя. Он не делает законов, он не изобретает их, а только формулирует, он выражает в сознательных законах внутренние законы духовных отношений»2. Отсюда следует, что закон верен тогда, когда он отражает естественное отношение вещей. Их познание поэтому является предпосылкой точного формулирования закона, а каждый элемент содержащейся в нём нормы в таком случае объективно необходим. Сам факт появления в 1883 г. проекта формулы невменяемости, формулы, сохранившейся в основных своих элементах до настоящего времени, свидетельствует о том, что для этого уже тогда имелись определённые предпосылки.

В действовавшем на тот период времени законодательстве причины, по которым содеянное не должно быть вменено в вину, были изложены в статьях 92, 95–97 «Уложения о наказаниях» и включали «безумие, сумасшествие, умоисступление, беспамятство, утрату умственных способностей и рассудка от старости или дряхлости и лунатизм». К обстоятельствам, уменьшающим вину, относились «легкомыслие, слабоумие и крайнее невежество» (ст. 134). В указанных статьях оговаривались два условия невменения. Для «безумных и сумасшедших» таким условием было отсутствие у них «понятия о противозаконности и самом свойстве своего деяния». «Утратившим свои умственные способности и рассудок от старости или дряхлости и лунатикам» преступления не вменялись, если устанавливалось, что они «в припадках своего нервного расстройства действуют без надлежащего разумения» [3].

Эти статьи уже не удовлетворяли ни юристов, ни психиатров. Прежде всего потому, что их терминология не отвечала расширившимся представлениям психиатрии о разнообразии психических расстройств, порой весьма различавшихся по своим клиническим проявлениям. Нарастающее количество описываемых клинических форм неизбежно побуждало к разработке их классификации с выделением наиболее существенных признаков, позволяющих не только дифференцировать их между собой, но и определять их значимость по отношению к конкретным противоправным деяниям, совершаемым душевнобольными. Этого требовала судебно-психиатрическая практика, свидетельствующая о необходимости и возможности различать по степени выраженности описываемые психические расстройства. В этом интересы судебных психиатров совпадали с интересами юристов, перед которыми достижения психиатрии в области феноменологии поставили сугубо юридический вопрос, относящийся к извечным противоречиям права: каковой должна создаваться диспозиция нормы, определяющей условия невменения, абстрактной или казуистической? [1].

Авторы проекта ст. 36 избрали первый путь, который позволил не только создать компактную формулу невменяемости, но и отделить медицинские условия невменения от прочих, которые предусматривались ст. 92 «Уложения о наказаниях». В ней перечислялись такие равнозначные с нарушениями психики причины, по которым содеянное не должно быть вменяемо в вину, как «необходимая оборона, случайная ошибка вследствие обмана, совершенная невинность того деяния, коего случайным и непредвиденным последствием было сделанное зло» (цит. по [11]). Выделению в отдельную статью медицинских причин невменения способствовал известный юрист Н. С. Таганцев, входивший в комиссию, составлявшую новый законопроект, и который в «Лекциях по русскому уголовному праву» писал: «Эти причины, устраняющие способность ко вменению, должны быть отличаемы не только от тех условий, которые уничтожают вменение отдельных действий, но и тех обстоятельств, которые уничтожают противозаконность, а вместе с тем и наказуемость деяния, хотя не только в кодексах, но даже и в теории эти учения постоянно смешиваются благодаря их внешнему сходству» [11]. В итоге психиатрам для обсуждения был предложен следующий текст ст. 36: «Не вменяется в вину деяние, учинённое лицом, которое по недостаточности умственных способностей, или по болезненному расстройству душевной деятельности, или по бессознательному состоянию не могло во время учинения деяния понимать свойство и значение совершаемого или руководить своими поступками»3.

Как известно, большинство психиатров не приняли эту формулу, полагая, что «не только не нужно, но и прямо неудобно устанавливать в законе общий критерий или общее определение невменяемости. Следует ограничиться лишь указанием в самых общих и широких пределах её отдельных причин»4. В. Х. Кандинский же, считая ст. 36 проекта «Уложения о наказаниях» сформулированной превосходно, дал исчерпывающее обоснование необходимости сохранения в ней как психологического критерия, так и медицинского в обобщённом виде. Разбирая по «Курсу уголовного права» Н. С. Таганцева виды медицинских условий, при которых способность ко вменению не развита, он подчёркивает, что «здесь везде важен вопрос о степени недостаточности умственных способностей»5. «Недостаточность умственных способностей, как прирождённая, так и приобретённая, есть вещь относительная», — пишет В. Х. Кандинский, считая, что именно поэтому вопрос о её отношении к вменяемости разрешить нельзя, не прибегнув к психологическому критерию6. И далее: «Я утверждаю, что и для недостаточности умственных способностей, всё равно как и для второй причины невменяемости, т. е. болезненного расстройства душевной деятельности, нужен полный критерий вменяемости, полный критерий свободы волеопределения»7.

К этой мысли В. Х. Кандинский возвращается и в «Медицинских заключениях…», указывая, что «существует много психических болезней, которые, однако, не исключают вменяемости. Терпимая в обществе низшая степень слабоумия (простая дураковатость), случаи психопатии, лёгкие случаи резонирующей мании, истерии и, наконец, неврастении (при которой душевная деятельность не бывает вполне нормальной) не исключают сами по себе постановки вопроса о вменении, этот вопрос… решается… смотря по особенностям данного конкретного случая»8. Тезис о необходимости определения «степени недостаточности умственных способностей», условий, при которых способность ко вменению не развита и без чего невозможно решение вопроса о вменяемости и достижение взаимопонимания между психиатрами и юристами, повторяется В. Х. Кандинским неоднократно, и поэтому именно он привлекал внимание тех, кто позднее изучал вклад В. Х. Кандинского в исследование проблемы невменяемости [5, 8–10].

Однако у В. Х. Кандинского понимание роли психологического критерия при определении невменяемости этим не ограничивалось. Он представлял его обязательным элементом внутренней структуры формулы невменяемости. И в этом отношении его аргументация логически безупречна. Так, уже в самом начале «Особого мнения» В. Х. Кандинский пишет: «Удобство общих определений (разумеется, если они верно сделаны) в том и состоит, что, поняв их, мы понимаем, в частности, все конкретные случаи, этими определениями обнимаемые»9. Далее В. Х. Кандинский поясняет свою мысль с позиции дедуктивного подхода, указывая, что общее определение включает в себя все отдельные конкретные случаи именно постольку, поскольку оно правильно составлено из известного большого числа однородных фактов10. Иными словами, оно отражает то существенное (с точки зрения возможности вменения), что объединяет отдельные факты. Отсюда ясно, что под общее определение будут подпадать и иные факты данного рода, даже если они не были известны на момент выделения такого существенного признака. Из этого следует, что В. Х. Кандинский, интуитивно улавливая диалектику общих понятий и единичных реальных объектов, ими обозначаемых, фактически стоял на позиции определения понятия «невменяемость» через ближайший род и видовое отличие, т. е. отстаивал абстрактную диспозицию нормы ст. 36.

В этом не оставляют сомнений его дальнейшие пояснения о том, что общий критерий невменяемости или общее определение понятия о невменяемости может быть отброшено, если только перечислить полностью в законе все без исключения конкретные случаи, где преступление не должно быть вменено в вину, что он полагал условием неосуществимым11. Хотя дело даже не в этом. Если предположить, что в будущем все известные расстройства психики будут строго дифференцированы терминологически, в том числе и по степени выраженности, «уничтожающей способность ко вменению», необходимость сохранения в формуле невменяемости психологического критерия не отпадёт потому, что в противном случае, с точки зрения логики, это будет не определение понятия (в данном случае невменяемости), а его описание [2], что для внесения в закон неприемлемо. Такой вывод закономерно следует из того положения, которое занимает в структуре формулы невменяемости психологический критерий — положения родового понятия. А это означает, что он носит более общий характер по отношению к медицинскому критерию. Именно поэтому, настаивая на сохранении психологического критерия, В. Х. Кандинский в то же время считал его недостаточным для решения вопросов вменяемости–невменяемости без медицинского критерия или, как он писал, без «общей и широкой обрисовки причин невменяемости»12. Большое значение при этом он придавал указанию именно на болезненный характер расстройств душевной деятельности, поскольку возможны и неболезненные расстройства — аффекты, которые вменяемости не исключают13.

Важно отметить, что В. Х. Кандинский не ограничился пониманием роли психологического критерия как мерила степени выраженности психических расстройств. Это следует из его слов: «Природа и действительность резких скачков не знают, нет резких границ между психическим здоровьем и психической болезнью, т. е. нет их в действительности. Но искусственно, путём логического построения мы можем установить резкую границу между здоровьем и душевной болезнью, и эту логическую, искусственно проведённую границу даёт нам именно критерий свободы действования…»14. Таким образом, психологический критерий приобретал ещё одно значение — границы между здоровьем и душевной болезнью. Но, утверждая это, В. Х. Кандинский не обратил внимания на возникающее логическое противоречие. Оно закономерно обусловлено широким пониманием душевных болезней, охватывающих все известные в то время расстройства психики, включая непсихотические, и несовпадением границ между здоровьем и болезнью, с одной стороны, и способностью–неспособностью к вменению — с другой.

В этом отношении достаточно красноречив пример с неврастенией, приведённый В. Х. Кандинским15. Относя её к «болезненному расстройству душевной деятельности», он всё же полагал, что она не может сама по себе исключать вменение. Если этот тезис сопоставить с его же мыслью о невозможности без критерия вменяемости (психологического) определить, где кончается неболезненное расстройство и начинается болезненное, то очевидно, что неврастения как расстройство, не исключающее вменяемости, переходит в категорию неболезненных состояний. Иной вывод нельзя сделать из утверждения В. Х.Кандинского о том, что понятие «неспособность ко вменению» равнозначительно с понятием «душевная болезнь» в широком смысле. Дать определение одному из этих понятий, значит — дать определение другому»16.

Это противоречие обусловлено невозможностью ввиду ограниченности психиатрических знаний в тот период адекватного соотнесения объёмов двух взаимосвязанных понятий, одно из которых (психическое состояние) фактически разделено на три части (психически здоров — пограничное, непсихотическое расстройство — психоз), а второе (вменяемость — невменяемость) — соответственно на две. Актуальность этой проблемы сохраняется до настоящего времени, побуждая, с одной стороны, к поиску научных определений понятий «душевное (психическое) заболевание», «психоз», «непсихотическое (пограничное) расстройство» [4], а с другой — к исследованию содержательных характеристик и чёткому разделению понятий способность и неспособность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими — вменяемость (невменяемость), имеющих различное содержание, относящихся к различным дисциплинам (первое — к психиатрии, второе к юриспруденции) и, соответственно, требующих компетенции различных специалистов.

Представляется, что именно через решение этих вопросов лежит путь и к пониманию сущности так называемой ограниченной вменяемости, которая, на первый взгляд, естественным образом разрешает указанное выше несоответствие, будучи размещена между понятиями вменяемости–невменяемости. В действительности же отношения здесь более сложные.

Гносеологически проблема ограниченной (уменьшенной) вменяемости связана с очевидной ролью субъективного фактора (активность сознания и личности) в криминогенной причинно-следственной цепочке и несомненным отражением характера и степени выраженности имеющихся у субъекта психических расстройств. Полагая, что психологический критерий определяет одну границу — между здоровьем и душевной болезнью, В. Х. Кандинский отрицательно решал вопрос о возможности уменьшенной вменяемости, указывая вместе с тем, «что свобода действования может быть ограничена в различной мере»17. Эта позиция, изложенная им в описании дела девицы Юлии Губаревой, хорошо исследована в литературе [5, 7]. Разделяя взгляды Н. С. Таганцева по этому вопросу и ссылаясь на его мнение, В. Х. Кандинский прав в обоих своих утверждениях.

Понятия вменяемости–невменяемости относятся к категории контрадикторных, объёмы которых взаимно исключают друг друга. Поэтому никакое третье понятие между ними невозможно, как невозможна и градация их по степени ввиду следующего. Каждое из них может быть определено как абстрактное, общее понятие [2], включающее в свой объём лицо, находящееся в определённом психическом состоянии, и его противоправное деяние. Содержание понятий вменяемости–невменяемости составляет отношение между лицом и деянием, которое, в свою очередь, состоит из двух компонентов: физического и психического. Первый представляет собой причинно-следственную связь между лицом и деянием, второй — её опосредование сознанием индивида, которое уже может иметь количественные характеристики в виде различной степени ограничения способности отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими ввиду болезненных причин. Если исходить из этой схемы, то понятие ограниченной вменяемости представляет собой некорректный перенос количественной характеристики одного из элементов общего понятия на всё понятие. Это отнюдь не устраняет необходимость тщательного исследования и систематизации факторов, ограничивающих способность лица отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими, поскольку они должны учитываться судом при определении вины. Поэтому содержание понятия ограниченной вменяемости, видимо, правильнее рассматривать как проблему обстоятельств, смягчающих (или отягчающих, как алкоголизм) вину.

Вполне естественно, что не все положения, которые отстаивал В. Х. Кандинский, сохранились неизменными. Время внесло коррективы в его позицию о безусловном признании невменяемыми душевнобольных в период между двумя приступами периодической душевной болезни18. Назрела необходимость решения вопроса об обоснованности сохранения в формуле невменяемости союза «или», соединяющего две части психологического критерия. Его введение в закон было обусловлено убеждением, что больные часто сохраняют способность понимания совершаемого, а лишаются лишь возможности действовать и только на этом основании их можно признавать невменяемыми. В связи с этим В. Х. Кандинский писал: «Потому-то дорогого стоят напечатанные там четыре слова «или руководить своими поступками»20.

Но если способность отдавать себе отчёт в своих действиях и руководить ими воспринимать как две неразрывно связанные стороны феномена сознания как органического единства отражения и отношения, то совершенно невозможно представить раздельное функционирование способности воспринимать окружающее, в том числе и себя и свои действия, и способности руководить ими [6]. Уже в такой постановке вопроса кроется противоречие. Индивид с ненарушенным сознанием, правильно, осознанно, т. е. критически воспринимающий окружающее и себя, столь же критически будет воспринимать и свои действия, осознавая, таким образом, их правильность или неправильность и, следовательно, располагая возможностью корригировать своё поведение.

Сосредоточив усилия на обосновании необходимости психологического критерия и его отношениях с критерием медицинским, В. Х. Кандинский оставил вне внимания вопрос об отношении понятий психологического критерия и вменяемости. Видимо, для этого ещё не было достаточных предпосылок, и проблема разделения компетенции психиатра и юриста при решении вопросов вменяемости не была столь актуальна, как в настоящее время. Скорее, доминировала обратная сторона этого вопроса. Введение психологического критерия обосновывалось необходимостью общего подхода психиатров и юристов к решению вопросов вменяемости. В связи с этим В. Х. Кандинский отмечал: «…чтобы не затруднять судей в применении закона, мы, врачи, необходимо должны понимать выражения, законом усвоенные, одинаково с юристами; иначе нам не трудно впасть и в прямое противоречие»20. В его понимании эксперт отличался от врача тем, что производил умозаключение, целью которого является приведение судьи к правильному применению закона. Врач же сообщает факты и в связи с этим может быть только свидетелем.

Определение психологического критерия ассоциировалось с определением вменяемости (невменяемости). В результате ранее использовавшееся понятие «способность ко вменению» оказалось вытесненным понятием «невменяемость». Так, В. Х. Кандинский отмечал, что «в вопросе о невменяемости прежде всего важно определение самого понятия «невменяемость» или «способность ко вменению»21. Фактически же оказалось, что, определяя через психологический критерий способность ко вменению, эксперт тем самым решал вопрос о вменяемости–невменяемости. Суду в этом случае оставалась функция вменения (невменения) по соответствующему заключению эксперта. В этом чувствовалась какая-то нечёткость, которая не нашла своего удовлетворительного разрешения вплоть до настоящего времени. Не случайно поэтому вопрос о разграничении компетенций психиатра и юриста и возможностях оценки заключения эксперта судом был поднят В. П. Сербским уже в 1893 г. на V съезде Общества русских врачей и затем в 1905 г. на II Съезде отечественных психиатров, где подвергся достаточно бурному обсуждению [7].

Вряд ли справедливо требовать от классиков более того, что они сделали. В. Х. Кандинский отчасти сознательно, отчасти интуитивно проник глубже в проблему невменяемости, чем многие его современники. Поэтому в его книге содержатся мысли, которые и сейчас не оценены в должной мере. Таковы его размышления о невозможности изначального предположения о наличии душевной болезни, «потому, что, говоря вообще, здоровье есть правило, а болезнь — исключение»22. К этой простой мысли, отражающей один из аспектов прав человека, отечественная психиатрия возвращается только сейчас. Но вопрос о презумпции определённого психического состояния как предпосылке доказательства достоверности психиатрического диагноза, остаётся не исследованным до настоящего времени.

Тщательно разделяя на протяжении всего изложения то, что именуется медицинским и психологическим критерием, В. Х. Кандинский, несомненно, чувствовал не просто их близость, а генетическое единство. Отсюда его утверждение: «Не потому человек находится в состоянии невменяемости, что он болен, но, наоборот, тогда-то лишь и можно назвать человека больным, если у него не оказывается полной наличности условий свободного волеопределения, не оказывается свободы выбора того или другого образа действования»23.

Удивительно современно воспринимаются его объяснения здравого понимания как существенного элемента формулы невменяемости, суть которого он воспринимал как «не извращённое душевной болезнью самосознание действовавшего лица и правильное разумение последним своего отношения к внешнему миру»24.

В своём проекте ст. 36 «Уложения о наказаниях» В. Х. Кандинский предложил учитывать такие характеристики медицинского критерия, как «постоянное состояние» и «состояние во время учинения деяния». Если предположить, что под этими понятиями подразумевались хронические душевные болезни и временные расстройства душевной деятельности, то эти признаки медицинского критерия невменяемости были учтены законодательством только после 1924 г. Однако и до настоящего времени их функциональная роль в формуле невменяемости не выяснена до конца.

Изложенное даёт возможность с полным основанием считать, что книга В. Х. Кандинского «К вопросу о невменяемости» составила значительный вклад в развитие учения о невменяемости и представляет для наших современников не только исторический, но и научный и практический интерес.

Литература

  1. Келина С. Г., Кудрявцев В. Н. Принципы советского уголовного права. — М., 1988. — С. 18–19.
  2. Кондаков Н. И. Логический словарь. — М., 1971. — С. 354.
  3. Корсаков С. С. Курс психиатрии. — М., 1893. — С. 506–515.
  4. Котов В. П., Мальцева М. М. // Журнал невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. — 1989. — Т. 89, вып. 5. — С. 145–148.
  5. Морозов Г. В., Лунц Д. Р., Фелинская Н. И. Основные этапы развития отечественной судебной психиатрии. — М., 1976. — С. 74–79, 106–108.
  6. Мясищев В. Н. // Проблемы сознания. — М., 1966. — С. 126–132.
  7. Сербский В. П. // 2-й Съезд отечественных психиатров: Труды. — Киев, 1907. — С. 122–144.
  8. Снежневский А. В. // Кандинский В. Х. О псевдогаллюцинациях. — М., 1952. — С. 164–167.
  9. Юдин Т. И. Очерки истории отечественной психиатрии. — М., 1951. — С. 355–356.
  10. Фейнберг Ц. М. Учение о вменяемости в различных школах уголовного права и в судебной психиатрии. — М., 1946. — С. 8–10.
  11. Шахриманян И. К. // Вопросы психиатрии и невропатологии. — Л., 1958. — Вып. 4. — С. 276, 277, 279.

    Примечания

  1. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — 240 с.
  2. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2-е изд. — М.: Госполитиздат, 1955.
  3. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 16.
  4. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 7.
  5. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 14.
  6. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 17.
  7. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 18.
  8. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 118.
  9. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 8.
  10. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 12.
  11. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 13.
  12. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 15.
  13. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 21.
  14. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 29.
  15. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 22.
  16. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 33.
  17. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 47.
  18. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 30.
  19. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 25.
  20. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 9.
  21. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 8.
  22. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 30.
  23. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 31.
  24. Кандинский В. Х. К вопросу о невменяемости. — М., 1890. — С. 32.

Консультации по вопросам судебно-психиатрической экспертизы
Заключение специалиста в области судебной психиатрии по уголовным и гражданским делам


© «Новости украинской психиатрии», 2008
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211